Читаем Триктрак полностью

А потом родилась Маша, черноволосая, синеглазая, потрясающе похожая на отца. Друзья помогли мне выбить отдельную комнату в общаге, где я растила дочь, писала, потом защищала диплом, в общем, жила. Я перестала ждать писем, и не сообщила Акулову о рождении дочери, загнала свою болезнь в самое нутро и закрыла на замок. Закрыла так, что не смогла открыть, когда он приехал следующим летом и пришёл ко мне, повзрослевший, богатый, предложил руку, но не сердце — так думала я тогда. По молодости, по дурости, из-за обиды и недоверия он показался мне не тем, чужим, и я не простила его, да он и не просил прощения. Он уехал, присылал переводы и даже письма, короткие, ни о чём. Но больше мы не встречались. Долгое время я так и жила, запечатанная, сравнивая встречавшихся на пути мужчин с Лёней Акуловым. Они не выдерживали сравнения. Он остался во мне, да и рядом — живым напоминанием.

На следующий день я добралась до интернета и написала письмо дочери, без подробностей, бодрое и позитивное. Затем, приобретя карту, отправилась в Лондон. Купила билет туда и обратно, села в поезд на станции Площадь Воина и через полтора часа оказалась на вокзале Чаринг-Кросс, вспоминая несравненные романы Агаты Кристи, в которых столь часто упоминаются лондонские вокзалы. Отсюда, из центра Лондона, вышла на Трафальгарскую площадь, где, запрокинув голову, пыталась разглядеть фигуру адмирала, вознесенного над городом; послушала, как шумят струи фонтана, поднялась по ступеням Национальной галереи. С площади двинулась по знаменитой улице Уайтхолл, навстречу башне Большого Бена, что виднелась вдали. Полюбовалась готикой зданий Парламента и Вестминстера, усыпальницы королей и знаменитостей. Сверившись с картой, повернула в сторону парка Святого Джеймса, пообщалась там с утками и прочей живностью и вышла прямо к Букингемскому дворцу. Здесь постояла у памятника королеве Виктории, думая об обломке алмаза, похищенного Томасом Каллиганом, и не доставшегося семейству Виндзоров. Добралась до Сити и сходила в Тауэр. Изрядно устав от ходьбы и впечатлений — да и недавнее сотрясение давало о себе знать — съела пиццу в попавшейся на пути пиццерии, вернулась на вокзал и, спустя полчаса, сидела в поезде, уносящем меня обратно в Гастингс.

А на другой день — то было воскресенье — в гостиницу позвонил инспектор Нейтан и сообщил, что я забыла в его машине нарды, и он хотел бы вернуть их. Я милостиво согласилась встретиться. Он заехал через час.

— Вы нарочно оставили нарды в машине? — спросил он напрямик, как на допросе, едва я устроилась на переднем сиденье и справилась с ремнём безопасности.

— Нарочно? Вы имеете в виду специально, с умыслом? — возмущённо переспросила я. — Разумеется, нет. Вы так спешили, а я так переживала, что не вспомнила о них.

— Хорошо, — кивнул он. — У меня выдался выходной. Я звонил вчера, но вас не было. Думал, что вы вернулись к Монтгомери.

— Ездила в Лондон смотреть достопримечательности, — ответила я.

— Понятно, — он чуть улыбнулся. — Давно там не был. Вам понравился Лондон?

— Разве Лондон может не понравиться?

— Всякое бывает, — ответил он. — Вы ездили… одна?

— Да, конечно, — сказала я, словно иных вариантов не было.

— Хорошо, — повторил он.

— Вы меня допрашиваете?

— В какой-то степени… Простите, профессиональная привычка.

— Нет, что вы, я вас очень понимаю. И… Питер, — добавила я, озаренная вдруг нахальной мыслью. — Если вы свободны сегодня, давайте съездим на Бичи-Хед.

— На Бичи-Хед? — переспросил он. — Вас все ещё влечет опасность?

— Меня она вовсе не влечет, просто хочется посмотреть, что это за место.

— Весьма впечатляющее место. Ну что ж, едем, Анастасиа, — он весело взглянул на меня синими глазами и завёл мотор.

Мини Купер двигался по уже знакомой мне дороге, в сторону Истборна. Среди зелёного холмистого простора Нейтан свернул с шоссе и заглушил мотор.

— Выходите, приехали. Отсюда пешком вон по той тропе.