Читаем Трясина полностью

– Можно исписать тысячи страниц, изображая что-то, но это не даст такого зрительного эффекта, как беглый взгляд на это что-то. В этом существенная разница между писателем и живописцем. Но есть внутреннее зрение: оно движет художником, и он, глядя на самые заурядные вещи, способен отразить то, что рисует его воображение. А оно отличается от реальности тем, что в нем возможно все. Есть и у тебя такой дар. А раз есть, надо им пользоваться… Обязательно надо! – подчеркнул Колымей зная, что Кассандра живет и двигается в безграничном мире образов, что рисование стало для нее навязчивой идеей. – Но без труда ничего не приходит, дочь моя. У мастеров кисти свое преимущество. Как бы писатель не старался изобразить своего героя, все равно у читателя складывается расплывчатый образ, трудно улавливаемый внутренним зрением. Зато раз увидев портрет, созданный художником, ты можешь запомнить его на всю жизнь.

– Отец, но я ведь ничего не видела в этой жизни.

Колымей знал, что земные боги часто бывают жестоки и потому не оставляют смертных в покое. Они дали ему могущество созерцать невидимый мир и влиять на него, но обрекли на затворничество. Даже Кассандру они подбросили ему для испытания. И он оказался бессильным дать ей реальное, а не призрачное счастье.

– Зато Бог дал тебе утонченное, яркое, почти стереографическое воображение. И ты должна раскрыть его перед миром.

Он смотрит на нее, и в его словах Кассандра читает приказ – ты должна.

– Постараюсь, отец – поизносит она твердым голосом.

Она понимает глубокий смысл его слов и всегда следует его наказам.

Ведь он – ее отец. Она впитывает в себя все, что он говорит и советует, считая его своим неоспоримым кумиром.

– Что ты думаешь о своей тайной идее? – вкрадчиво спрашивает Кассандра.

– Не думаю, а чувствую, что мы на грани чего-то важного. Не могу объяснить, пока не проведем сеанс. Просто чувствую. И ты чувствуешь, не так ли?

Кассандра молча кивает. Да, она тоже чувствует. В тоже время она понимает, что отец хочет сказать что-то другое, но по каким-то причинам умалчивает.

– Чувствую я и то, что тебя что-то тревожит, – Колымей решается коснуться больной для Кассандры темы. – Знаю, тебе хочется выбраться из нашего болотного окружения и жить так, как живут твои сверстницы.

– Неужели ты думаешь, что я когда-то оставлю тебя? – с укором отвечает она. – Как ты мог допустить такую нелепую мысль? И любить тебя никто не будет так, как люблю я.

Губы Колымея трогает горькая усмешка.

– Когда-то всему приходит конец на этом свете, – признается он, а сам думает: насколько я сильно привязал ее к себе, что теперь даже оттолкнуть не смогу ради ее же блага.

– Говори откровенно, что тебя тревожит? Открой сердце, как это ты делала всегда, и у тебя на душе полегчает.

Ее брови сдвигаются, и некоторое время она кажется погруженной в размышления.

– Тревожит меня то, что ты всегда избегаешь разговора о моей маме, -тихо произносит она. – Почему, скажи, я ничего не знаю о ней? Кто она? Что с ней произошло?

Бедное дитя, думает Колымей, многое она не знает. И никогда не должна узнать. Даже если бы он сам имел хоть какие-нибудь сведения о происхождении Кассандры, вряд ли открылся. Тогда трагедии не избежать, а этого допустить он не мог. Она – целая эпоха в его жизни. Потерять ее -значит обречь себя на тяжелое бремя вечного раскаяния.

– Твоя мать Екатерина Сергеевна была прекрасной женщиной. Красивая, любящая… Она погибла, когда тебе было всего три года.

–Ты любил ее?

– Даже очень, – без заминки ответил он.

– Но почему у тебя даже не сохранилось ее фотографии? Почему?

– Ошибаешься, дочь моя. – Он предвидел этот разговор, он знал, что рано или поздно не избежать естественного интереса Кассандры к своему происхождению. – Фотография всегда при мне. Вот, погляди, – он извлекает из кармана халата снимок и протягивает ей. – Просто не хотелось расстраивать ни тебя, ни себя мрачными воспоминаниями. Этот снимок сделан в начале восьмидесятых, а спустя год она погибла в авиакатастрофе, так и не поднявшись с взлетно-посадочной полосы.

– Это моя мама? – всматриваясь в снимок, спрашивает она дрожащим

голосом.

– Да, Кассандра, твоя мама.

Не моргая, она смотрит на глянцевую бумагу, и слезы скользят по ее щекам. Она несколько раз подносит ее к губам, целует. Ах, вот какая она была, моя бедная мамочка, такая красивая…

Краешком глаз Колымей наблюдает за ней. Она подобна яркому пламени, в котором смешались два цвета – яркое золото волос и небесная голубизна глаз. Как ему было жаль ее в эту минуту, и как жутко от надуманного признания. И в то же время чувствует, что сбросил наконец с себя непосильную ношу – она отягощала его много лет. Возможно, его признание отложится в ее мозгу, даст ей пищу для успокоения и смирения с неизбежностью судьбы.