— Эх, голова, голова! — возразил Хребтов. — Что сморозил! Да у них у самих весь скот зимой еле ноги таскает с голоду, корму нет! Трава вырастет, солнце повыжжет до последней былинки. А ума-разума у них нет накосить сенца аль посеять овса. Лентяи такие, что боже упаси! Летом лежит у себя в кибитке от жару и так много пьет кумысу, что всего его раздует, — не двинется, словно чурбан, а зимой опять лежит у огня на своих сундуках от холоду. Дети его хоть зажарься в горячей золе, ему горя мало: не двинется! Кто бывал у них в плену, сказывают, что такой визг в иной кибитке, словно режут кого, а все отродье ихнее: голый детеныш выползет к огню из-под овчины, обожжется и ну вопить! Жены-то их, говорят, еще жалостливей, а уж они — не приведи бог! Коли их рассердишь, так словно звери! Сказывал один бывалый человек, был случай: поссорились два‹ аула; пошла драка, и как обиженный верх одержал, так они с радости выпустили кровь из своих врагов, наливали ее в чаши и словно какую сладость пили, а сами ржали по-звериному! Кровь любят, разбойники! Однажды розняли двух, не дали подраться досыта, так один в такую ярость пришел, что давай самого себя пырять ножом, раз пять поранил: так хотелось крови увидеть!.. Что вы, братцы? — быстро спросил Хребтов, увидев двух товарищей, которые ушли было вперед, а теперь бежали к нему.

— След нашли!

Кинулись смотреть след. Он был свеж; можно было предположить, что не более полусуток тут стояло десятка два кибиток,

— Ушли! — сказал Хребтов. — Господь знает, с ними ли наши, а надо попробовать. Идем, братцы!

Помолясь богу, пустились в путь, взяв с собою и лошадь, подобно верблюду, навьюченную мешками с провизией и водой.

Желтая степь песку, как море, расстилалась перед ними. Антип старался по следам определить количество киргизов, угадать, есть ли между ними русские? Каждый предмет, попадавшийся им среди песков, подвергался осмотру. Наконец нашли складной небольшой нож, принадлежавший Душникову, потом его же платок, далее стало попадаться много мелких вещей, как будто нарочно разбросанных догадливыми пленниками.

Не столько обрадовало, сколько опечалило их такое открытие. Они все еще смутно надеялись, что авось их товарищи и не попали к киргизам. Теперь страшная истина была ясна, как день. В угрюмом молчании подвигались они вперед. Ни зверя, ни деревца, ни травки не попадалось им; однообразие бесконечной равнины утомляло зрение, увеличивало уныние. Наконец завидели они длинную вереницу странных зверей, немного больше обыкновенной козы, с короткой и гладкой шерстью темно-желтоватого цвета, с небольшими крутыми рогами и сухими ногами. Первая стояла с закрытыми глазами и уткнув нос в песок; за ее туловище прятала другая свою голову, за другой третья и так далее.

— Что, братцы, хорош зверь? — спросил Хребтов удивленных своих товарищей.

— А какой он такой?

— А зовутся они сайгами. Вот уж глупый так глупый зверь: убей первую — другая станет на ее место; и ты их колоти, пока рука не устанет, а они уж все будут одна другую заменять. А когда идут, так такие проворные, чудо, — подумаешь, что и путные!

Товарищи Хребтова на деле испытали справедливость его слов; двадцать четыре сайги было убито в десять минут.

Каютин, наконец, запретил продолжать охоту, боясь, чтоб лишняя поклажа не замедлила пути, и дорожа временем. Сделав к ночи привал, они зажарили одну сайгу; но немногие отведали нового мяса, утомленные длинным переходом по степи…

Утром, едва рассвело, Хребтов разбудил своих товарищей криком:

— Братцы! киргизы, киргизы!

Часть восьмая

Глава I

Записки Каютина

Прошел с лишком год, в течение которого не случилось никаких особенных перемен с петербургскими лицами нашей истории. Карл Иваныч все худел да вздыхал; работа плохо шла у несчастного башмачника. Девица Кривоногова все толстела и то мирилась, то вела войну с соседом своим Доможировым, который продолжал учить скворцов, сына и котят разным наукам, а в остальное время предавался своим любимым шуткам, именно: запечатает в пакет пятью печатями всякой дряни, швырнет на улицу и, притаившись, ждет. Неизъяснимое наслаждение — доставляли ему сердитые выражения, которыми разочарованный прохожий принимался угощать неизвестного шутника. У соседа его очистилась квартира, прибили билет; но Доможиров, враждовавший с соседом, каждый день под вечер тихонько срывал его…

Наконец отправился он в пятый раз, в сопровождении Мити, к дому соседа; билет сорван благополучно, принесен с торжеством домой, Доможиров к свечке — полюбоваться, покритиковать соседа…

— А что тут, тятенька, написано? — спрашивает Митя.

— Ну, вот написано: «Отдается квартира внаем».

— Нет, тятенька, я хочу знать, что написано на той стороне?

— А разве и там написано?

Доможиров обертывает билет и читает;

«Ну! пятую записку прибиваю… попробуй только еще… ни одного ребра…»

Доможиров останавливается, меняясь в лице.

— Что ж ты стал, тятенька?

Но Доможиров грозно разрывает записку и принужденно посвистывает.