Читаем Три самодержца. Дневники генеральши Богданович полностью

17 апреля. Все продолжаются разговоры насчет крепостей. Все это вызывает ужасную тревогу. Пришел Стишинский. Он говорил насчет этого с Рербергом и Вернандером. Оба не понимают этой затеи, считают, что это – прямо преступное деяние Сухомлинова. Мышлаевского все признают коварным, что якобы он метит на место Сухомлинова, что, возможно, чтобы провалить Сухомлинова, он дал ему эту мысль. Печально, что у нас все так плохо идет.

20 апреля. Сегодня А. А. Поливанов очень горячо говорил против уничтожения крепостей, приводил взгляды и отзывы о крепостях Наполеона I, который про Ново-Георгиевск сказал, что тот, кто владеет этой крепостью, – у того ключ от всей Польши. Также приводил отзывы Николая I, Обручева, Милютина и многих других авторитетов. При этом сказал Поливанов, что по этому вопросу его мнения не спросили, но что это факт, что решили их упразднить. Сенатор Резон, который присутствовал при этом разговоре, сказал, что слышал, что Сухомлинов – франк-масон, чем и объясняется эта дикая выдумка.

25 июня. Сегодня был у Е. В. адмирал Вирен, который в данное время – главный командир Кронштадтского порта. Про Порт-Артур он сказал, что это не бухта, а мышеловка. Царь несколько раз допрашивал Вирена, правда ли, что мы не могли победить. Из слов и недомолвок Вирена чувствуется, что у нас там творились такие безобразия, что все эти несчастья нам были ниспосланы богом для нашего исправления и вразумления, что мы слишком о себе возомнили; будь у нас даже победа, мы все равно погибли бы.

30 июня. Был Драчевский. Рассказывал про свои невзгоды с городским управлением по вопросу о борьбе с холерой. Его возмущает управление, которое, по его словам, небрежно относится к холере, а при данных условиях с ней трудно справиться. Назначенный председатель думской санитарной комиссии Губерт ничего не стоит – не бывает в заседаниях, что очень вредно отзывается на деле. Столыпин сказал Драчевскому, что у него как градоначальника неограниченная власть. Драчевский на это заявил премьеру, что, значит, он может арестовать Губера. На это был ответ: «Нет, этого вы не можете, вы можете арестовывать только политических».

1 июля. Рассказывал Мосолов про полтавское торжество в память 200-летия Полтавского боя. Все обошлось гладко, благополучно. В речи царя пришлось сократить два слова. Было сказано царем: «…прямое, непосредственное общение с народом»; «прямое, непосредственное» пришлось выпустить для печати. Рассказывал Мосолов, что в Киеве какая-то женщина бросилась с бумагой к коляске, в которой ехал царь, но охранники ее быстро схватили и не допустили. Царь затем спросил, что с ней сделали. Отвечали ему, что у нее взяли прошение и отпустили, и «уходя, она улыбалась». Мосолов сказал, что «улыбка» эта у него под сомнением, что казаки ее, не жалея, серьезно помяли.

Полтавский губернатор, граф Муравьев, сделан егермейстером при следующих рассуждениях бар. Фредерикса: «шталмейстером его сделать нельзя – в военной службе он не служил, в гофмейстеры он тоже не годится, а так как он черненький, то будет настоящий егермейстер». Почему «черненькому» надо быть егермейстером – барон не объяснил.

25 июля. Сегодня Скворцов приехал к нам. Все странности Гермогена Скворцов приписывает тому, что он скопец: после семинарии он себя оскопил! Скворцов сказал Щегловитову про «Союз Михаила архангела», что он серьезнее «Союза русского народа», на что Щегловитов заметил, что Пуришкевич слишком «огненный». Мое же чувство к союзам такое, что, за малыми исключениями, в них находятся все отбросы человечества, люди без стыда и совести, которые вошли в союзы, не имея за собой ничего святого, честного, нравственного. Одним словом, союзы эти полны проходимцами.

27 июля. Вчера были Щегловитовы, Думбадзе, исправник Гвоздевич, адъютант Думбадзе Мартынов и почтмейстер фон Фик. Рассказывали наши гости про Ливадию. Думбадзе сказал, что, когда Столыпин проходил в одну из комнат мимо висевшего фонаря, этот тяжеловесный фонарь грохнулся, но не задел Столыпина. Со вторым фонарем в тот же день случилось то же самое. По недомолвкам Думбадзе можно было понять, что в этом падении фонарей, очень тяжелых, крылось что-то подозрительное, не от себя они упали.

29 июля. Обедал Щегловитов. Рассказывал, что насчет разгона Думы сделано было все очень секретно. Манифест насчет разгона писал сам Щегловитов, печатал его офицер пограничной стражи в типографии пограничной стражи, так как Щегловитов не доверил сенатской типографии, что там сохранят эту тайну. В эту ночь Щегловитов так и не ложился спать, беспрерывно у него шли совещания с Камышанским, который был тогда прокурором палаты. Приедет Камышанский, получит от него инструкции, уедет, исполнит их и снова вернется за новыми. И так всю ночь. Так было сделано ввиду того, что телефону нельзя было довериться, так как зачастую случается, что разговор подслушивается.