Читаем Три последних самодержца полностью

Один из членов земского съезда сказал Монтеверде, что во время одного из заседаний съезд получил заявление от партии террористов, оповещающее съезд, что если ими намеченные пункты не будут приняты, то они переменят свою тактику; что доселе они устраняли только министров, которые им мешали, но что царь и царствующий дом были для них священны, но с отказом царя следовать намеченной съездом программе первая их жертва будет царь, что они его скоро убьют.

Как мог съезд, который собирался неофициально, возбудить столько тревог? Приглашения эти господа получили от московского бюро, но в приглашениях значилось, что съезд собирается с высочайшего повеления.

13 ноября.

Рассказывали нам, что у киевского профессора Трубецкого (автора зажигательной статьи в «Праве») недавно в его имении приключились беспорядки. Управляющий написал Трубецкому и требовал помощи. Трубецкой поехал сам в эту деревню, но оделся в пальто с красной подкладкой, в котором и вышел к бушующей толпе крестьян и обратился к ним со словами, что им плохо будет, если они не усмирятся. Потом он распахнул свое пальто, чтобы они видели красную подкладку, и закричал, что он — генерал, что он может все с ними сделать, чтобы они береглись и проч. Когда студенты в Киеве узнали про этот haut fait[97] Трубецкого, на первой же после этого пассажа лекции они его освистали.

14 ноября.

Депутацию от земского съезда Мирский не принял. Рассказывал Штюрмер, что Шипов был у Мирского, долго сидел и программу съезда вручил князю, а затем передал членам съезда, что Мирский принял ее благожелательно. Жаконе говорил, что получил от агентства Рейтера из Лондона запрос, представлялась ли царю сегодня депутация от съезда и что сказал ей царь. Как за этим делом следят за границей! Оказывается, что съезд земцев трижды собирался. Первое заседание было у Корсакова, второе — у Брянчанинова (сына сенатора) и третье — у Набокова, у которого и была подписана конституция.

15 ноября.

А. А. Титов был сегодня у Победоносцева, рассказывал, что он сказал ему, что будет кутерьма, будут беспорядки, но что мы до них не доживем. Победоносцев на это сказал, что доживем и увидим все это очень скоро, что все к этому идет быстрыми шагами. Победоносцев все охает и ахает, но, по словам и Титова, и Сакена, от него ожидать, что он будет действовать к предотвращению этих бедствий, немыслимо, — он и раскис, и устарел.

Стишинский говорил, что крестьянское дело переходит к Витте, что Мирский его ему передает, что если будет уничтожена «община», неотчуждаемость имущества, то это будет хуже, чем полное поражение нас японцами, что тогда взбунтуется крестьянское население, разовьется пролетариат и проч. Грингмут с ним согласился. Сказал также Стишинский, что кн. Васильчиков после продолжительного свидания и беседы с Мирским категорически отказался быть товарищем министра внутренних дел и что факт, что Кутлер, ставленник Витте, принял назначение товарищем.

Был сегодня отвратительный Дидрихс из Кустаная. Это — каторжник, ходящий на воле; мое впечатление такое, что он Сибири не минует.

16 ноября.

Был Арсеньев (Тула). Рассказывал про свое вчерашнее представление царю. Он попросил у царя позволения, скорее терпения, выслушать его, что тягостное положение мы переживаем: эта разнузданность прессы; съезд земский, который здесь в Петербурге собирался и теперь разнесет по всем губернским и уездным собраниям свои либеральные речи; что слов царя «бессмысленные мечтания» хватило на 10 лет, чтобы удержать эти порывы, но что теперь было бы хорошо повторить манифестом, чтобы знали, что то, что происходило на съезде в Петербурге, не есть по высочайшему повелению, как об этом будут говорить в губерниях земцы, бывшие на этом съезде. Впечатление Арсеньева, что все, что он говорил царю, было ему не ново, было известно. Когда он сказал, что земцы, когда вернутся в губернии, будут говорить, что собирались по высочайшему повелению, царь на эти слова улыбнулся. Тоже видно было, что сказанные Арсеньевым слова, что на 10 лет хватило слов царя насчет «бессмысленных мечтаний», царь очень добродушно выслушал. Насчет манифеста царь сказал «подумаю», по всему видно, что царь не высказался ни в ту, ни в другую сторону. Во время разговора Арсеньева царь часто повторял: «Да, да, я знаю». Чувство у Арсеньева такое, что этот разговор был скорее симпатичен царю, чем несимпатичен. Грингмут такого же мнения.

Павлов привез известие, что якобы Мирский смекнул теперь, что так вести Россию, как он ее повел, нельзя, что чувствует, что с делом не справится; просил царя его уволить и своим заместителем назвал Витте. Эта комбинация о Витте давно уже зрела, и поэтому-то Кутлер и был назначен товарищем, чтобы подготовить почву для Витте. В это время у нас были Штюрмер, Арсеньев и Грингмут, и все они в один голос воскликнули: «Не дай бог Витте!»

17 ноября.