Читаем Три плова полностью

В его жизни начиналось новое, тревожное, и с давно забытым чувством свободы смотрел он на звездное небо и черную тьму, в которую ушли море, леса и горы Крыма.

В ночь на 4 апреля 1943 года садовод Светличный, бывший работник зональной станции, уроженец Симферополя, проживший в нем сорок шесть лет, пропал без вести.

2

В курортной Евпатории с ее белокаменными санаториями и лечебницами, куда до войны привозили отовсюду больных

костным туберкулезом детей, издавна стояла на краю пустыря сооруженная в греко-египетском стиле читальня. В тридцатом году евпаторийцы посадили на пустыре около читальни большой сад. Перед войной он стал уже тенистым, прохладным. Клумбы в новом саду были высажены садовником с фантазией. Садовник с фантазией — молодой ев-паториец Константин Лизогуб, кончивший в Симферополе техникум. В войну Лизогуб отбывал службу на флоте, а из базы подводных лодок он перешел в тяжелые для Крыма дни в морскую пехоту.

Раненного в бою Лизогуба подобрала одна жительница Симферополя. Подобрала она его в тех краях, где лесистые горы уходят к Чатыр-Дагу. На возке с дровами, за которыми и отправилась в эти края симферопольская жительница, она привезла раненого партизана Лизогуба (а он попал вскоре из морской пехоты к партизанам) в Симферополь.

-— К себе домой, понимаешь сам, не повезу, — сказала женщина: — все равно что немцам в руки.

Лизогуб с женщиной согласился, поблагодарил ее за доброе сердце, и она оставила его в одном овражке на окраине Симферополя, куда по его просьбе доставила его. Над оврагом стояла зональная станция. Здесь, помнил Лизогуб, жил до войны его преподаватель Светличный.

«Надо прощупать, — решил Лизогуб. — Выход единственный, деваться некуда».

Он пролежал около часа в овражке, дожидаясь, хотя на дворе зональной станции было и темно и тихо, когда станет еще темней и тише. Немало колебался: постучать, не постучать? И здесь ли Светличный? А если он и дома, то не струсит ли, не затянет ли волынку: что рад бы всей душой, да вот мать или теща...

На самом деле Светличный сказал только следующее:

— Да, лицо ваше мне знакомо.

Потом угостил Лизогуба остатками обеда, жареной ставридой и рассудил так:

— Я мог бы, пожалуй, выдать вас за брата — но документы! Предприятие опасное для нас обоих. В таком случае, вам можно было б жить с нами в комнате, не таясь. Впрочем, как хотите: решать будете вы, а не я. Теперь — погреб. Мы в нем хранили до войны семена, оборудование, ящики. Он частично разрушен — в нашу усадьбу ударила взрывная волна, — все же спрятаться в нем можно вполне. За разбитыми бочками есть что-то вроде отсека. Подумайте, Лизогуб, сами. Пока что бог нас миловал: немцы сюда не заглядывали.

Лизогуб поселился в отсеке погреба. Мать Светличного раз в сутки носила ему еду, приготовленную из припрятанных и обмененных на вещи продуктов. Жилец был очень слаб, с по-стели подняться стоило ему больших трудов; а постелью служила солома, извлеченная из ящиков, в которых зональная станция получала до войны стеклянную посуду. Лизогуб порывался порой уходить — он надеялся пробраться в горы. Светличный уговаривал его остаться: не дойдет ведь.

— Не дойду, — соглашался Лизогуб.

Так ютился он под землей, опекаемый садоводом и его матерью, пока не настал день, когда он так и не дождался своей спасительницы Надежды Афанасьевны Светличной. Проголодав два дня, Лизогуб выбрался ночью из погреба и кое-как дотащился до домика. Темно, тихо, пусто, двери раскрыты настежь; та же рухлядь, но — никакого отклика.

— Василий Васильевич, — шептал Лизогуб, — Надежда Афанасьевна! Отзовитесь!

В доме, понял Лизогуб, случилось страшное. Лизогуб вернулся в погреб, чтобы обдумать там, как быть дальше.

«Я еще слаб, слаб, мне далеко не уйти...»

Он повалился на солому, в отчаянии изобретая один план за другим, и до рассвета ни на что не решился, В последние предрассветные минуты Лизогуб услыхал шаги.

«Это за мной... амба!» — и зажал в руке гирю, на всякий случай лежавшую у него всегда в головах.

— Не бойтесь... ради бога, не бойтесь! — зашептал совсем рядом женский голос. — Вот возьмите, тут редисочка... По просьбе Надежды Афанасьевны.

— Вы знаете, где они, что с ними? — спросил Лизогуб.

— Надежда Афанасьевна мне еще на той неделе говорила,— шептала в подвальной темноте женщина, лицо которой он едва различал. — Она слово с меня взяла, если с ней что случится... она ведь человек старый, вроде меня... Ее забрали... пришли и забрали.

— А Василий Васильевич?

— Уж этого я не знаю... Вы редисочку всю съешьте, я вам еще принесу.

Так Константин Лизогуб прожил в погребе разоренной зональной станции одиннадцать месяцев. Не отличая дня от ночи, он отощал настолько, что руки его и ноги сделались худенькими, как у мальчика. Он зарос, плохо видел и слышал. И все же, когда в Симферополе после долгой и тягостной тишины стали слышны звуки канонады, они докатились и до ослабевших ушей Лизогуба.

В город входили войска. У переезда к командиру батальона подошла одна старая жительница. Она показала на домик зональной станции: