Читаем Три Нити (СИ) полностью

Ее первой проносили между клыков чудовища — у их оснований лежали черные камни, обильно политые горючим маслом. Следом во дворец входили остальные: и жители, и провожатые. Скосив глаза, она замечала впереди блеск равносторонней пластины, сделанной из чистого золота, — последней двери. За десять шагов до нее стражи останавливались и, спустив ношу с плеч, крепили четыре цепи к торчащим из пола кольцам — так, что она могла поднять руки и пройти несколько шагов вперед или назад, но не сумела бы дотянуться до странно притихшей толпы.

Когда приготовления завершались, из глубины дворца показывался хозяин — согнутый пополам, уродливый старик с вымазанным сажей лбом и подбородком, обвисшим до самого основания шеи. Подпоркой ему служил посох, странно похожий на крюки, которыми ее истязали стражи, а голову грела шапка из черного меха, с ушами такими длинным, что пришитые на них подвески волочились по полу. Толстые, светлые щетинки усов и жидкую бороду унизывали самородки — желтые, рыжие, бурые, зеленоватые, натертые до блеска шершавой замшей. Это их она доставала из рыбьих животов, клювов кальмаров и клоак моллюсков. И как хозяин дворца не боялся замараться ее нечистотой!

Со стариком являлись и две высоких, молодых женщины в носатых птичьих масках, с лысыми, круглыми черепами и такими же круглыми, выпирающими животами. Их обнаженные тела покрывала синяя вязь татуировок; на груди и бедрах блестели золотые иглы, пропущенные сквозь толстую кожу. На вытянутых руках женщины несли что-то вроде маленькой, в три локтя, лодки. Эту штуку полагалось поставить ровно посредине между толпою и тем местом, где сидела она. Затем первая помощница уходила направо и возвращалась с подносом, на котором лежали костяной нож и крепко связанный детеныш морского зверя; из-за упитанного, белого тела, темных глаз и вздернутого носа он напоминал самих жителей города. Вторая помощница уходила налево и приносила большую чашу, до краев полную мутной жижей, вроде той, что бродила в котлах наверху. Опустившись на колени, они водружали эти посудины себе на темя и так замирали.

Тогда хозяин три раза ударял посохом о звенящее золото последней двери, и жители города один за другим выходили вперед, к женщине с жертвенным животным, чтобы отрезать его мяса. Поначалу детеныш плакал от боли и рвался из пут, но скоро затихал. Добытые куски жители не ели, а зажимали в кулаке; потом, повернувшись к женщине с чашей, набирали в рот питья — столько, что щеки выпирали из-под масок. Не глотая его, они наклонялись над маленькой лодкой, бросали мясо внутрь, плевали сверху… и сразу же, сломя голову, бежали назад. Так продолжалось до тех пор, пока все жители города — даже ряженые, успевшие стянуть нелепые наряды, даже стражи, — не швыряли в лодку по кровоточащему обрезку, сдобрив его собственной слюной вперемешку с опьяняющим пойлом.

Когда лодка заполнялась до краев, хозяин дворца снова бил посохом и начинал говорить громко, нараспев:

— Смотри! Небо черно,

Дрожит его основанье,

«Мы видим, что-то грядет!»

— Кричат старые боги.

Трясутся кости у псов,

Когда они чуют тебя,

Когда открываются двери

В чертоги твои из змей,

Чье имя Мокрая Морось,

В чертоги Матери-Тьмы!

Где Голодом блюдо зовется,

Где Жадностью нож прозывают,

Где пир для Матери собран,

И поданы лучшие яства.

Прокричав это, он подцеплял посохом и со скрежетом отодвигал золотую пластину. Из провала в полу тянуло холодом и влагой.

— Как бык, что траву поедает,

Питаются пламенем боги,

Как млечное вымя коровы,

Живот их раздулся от силы,

Хвататель и Змей, твои слуги,

Поймали их в прочные сети,

Бегущий и Львиноголовый

Им глотки вскрывают и брюхо,

Что спрятано в нем, то находят,

Бросают в очаг разожженный.

Мать-Тьма поедает их силу,

Мать-Тьма пожирает их душу,

С рассветом съедает их взрослых,

С закатом — еще малолетних,

Ночами глотает младенцев,

А старыми пламя растопит.

Тут старик останавливался — это был знак, чтобы она взяла в руки маленькую лодку и подошла к провалу. Две помощницы подымались с колен и, пошатываясь, вставали справа и слева от нее.

— Кого ты найдешь, тех поглотишь,

Мать-Тьма, что родилась до мира,

Мать-Тьма, что восходит на небо,

Хребты пред тобою ломают,

Сердца извлекают из ребер,

Чтоб Матерь насытилась красным,

Чтоб Тьма проглотила сырое,

Чтоб слуги ее приутихли,

По нраву пришлось угощенье!