Читаем Три мушкетера полностью

Миледи хорошо подготовилась к предстоящему приходу Фельтона и тщательно обдумала своё поведение при этом свидании. Она знала, что ей остаётся только два дня и что как только приказ будет подписан Бекингэмом (а Бекингэм не задумается подписать его ещё и потому, что в приказе проставлено вымышленное имя и, следовательно, он не будет знать, о какой женщине идёт речь), как только, повторяем, приказ этот будет подписан, барон немедленно отправит её. Она знала также, что женщины, присуждённые к ссылке, обладают гораздо менее могущественными средствами обольщения, чем женщины, слывущие добродетельными во мнении света, те, чья красота усиливается блеском высшего общества, восхваляется голосом моды и золотится волшебными лучами аристократического происхождения. Осуждение на унизительное, позорное наказание не лишает женщину красоты, но оно служит непреодолимым препятствием к достижению могущества вновь. Как все по-настоящему одарённые люди, миледи отлично понимала, какая среда больше всего подходит к её натуре, к её природным данным. Бедность отталкивала её, унижение отнимало у неё две трети величия. Миледи была королевой лишь между королевами; для того чтобы властвовать, ей нужно было сознание удовлетворённой гордости. Повелевать низшими существами было для неё скорее унижением, чем удовольствием.

Разумеется, она вернулась бы из своего изгнания, в этом она не сомневалась ни одной минуты, но сколько времени могло продолжаться это изгнание? Для такой деятельной и властолюбивой натуры, как миледи, дни, когда человек не возвышается, казались злосчастными днями; какое же слово можно подыскать, чтобы назвать дни, когда человек катится вниз! Потерять год, два года, три года - значит потерять вечность; вернуться, когда д'Артаньян, вместе со своими друзьями, торжествующий и счастливый, уже получит от королевы заслуженную награду, - всё это были такие мучительные мысли, которых не могла перенести женщина, подобная миледи. Впрочем, бушевавшая в ней буря удваивала её силы, и она была бы в состоянии сокрушить стены своей темницы, если бы хоть на мгновение физические её возможности могли сравняться с умственными.

Помимо всего этого, её мучила мысль о кардинале. Что должен был думать, чем мог себе объяснить её молчание недоверчивый, беспокойный, подозрительный кардинал - кардинал, который был не только единственной её опорой, единственной поддержкой и единственным покровителем в настоящем, но ещё и главным орудием её счастья и мщения в будущем? Она знала его, знала, что, вернувшись из безуспешного путешествия, она напрасно стала бы оправдываться заключением в тюрьме, напрасно стала бы расписывать перенесённые ею страдания; кардинал сказал бы ей в ответ с насмешливым спокойствием скептика, сильного как своей властью, так и своим умом: «Не надо было попадаться!»

В такие минуты миледи призывала всю свою энергию и мысленно твердила имя Фельтона, этот единственный проблеск света, проникавший к ней на дно того ада, в котором она очутилась; и, словно змея, которая, желая испытать свою силу, свивает и развивает кольца, она заранее опутывала Фельтона множеством извивов своего изобретательного воображения.

Между тем время шло, часы один за другим, казалось, будили мимоходом колокол, и каждый удар медного языка отзывался в сердце пленницы. В девять часов пришёл, по своему обыкновению, лорд Винтер, осмотрел окно и прутья решётки, исследовал пол, стены, камин и двери, и в продолжение этого долгого и тщательного осмотра ни он, ни миледи не произнесли ни слова.

Без сомнения, оба понимали, что положение стало слишком серьёзным, чтобы терять время на бесполезные слова и бесплодный гнев.

- Нет-нет, - сказал барон, уходя от миледи, - вам ещё не удастся убежать этой ночью!

В десять часов Фельтон пришёл поставить часового, и миледи узнала его походку. Она угадывала её теперь, как любовница угадывает походку своего возлюбленного, а между тем миледи ненавидела и презирала этого слабохарактерного фанатика.

Условленный час ещё не наступил, и Фельтон не вошёл.

Два часа спустя, когда пробило полночь, сменили часового.

На этот раз время наступило, и миледи стала с нетерпением ждать.

Новый часовой начал прохаживаться по коридору.

Через десять минут пришёл Фельтон.

Миледи насторожилась.

- Слушай, - сказал молодой человек часовому, - ни под каким предлогом не отходи от этой двери. Тебе ведь известно, что в прошлую ночь милорд наказал одного солдата за то, что тот на минуту оставил свой пост, а между тем я сам караулил за него во время его недолгого отсутствия.

- Да, это мне известно, - ответил солдат.

- Приказываю тебе надзирать самым тщательным образом. Я же, - прибавил Фельтон, - войду и ещё раз осмотрю комнату этой женщины: у неё, боюсь, есть злое намерение покончить с собой, и мне приказано следить за ней.

- Отлично, - прошептала миледи, - вот строгий пуританин начинает уже лгать.

Солдат только усмехнулся:

- Чёрт возьми, господин лейтенант, вы не можете пожаловаться на такое поручение, особенно если милорд уполномочил вас заглянуть к ней в постель.