Читаем Три мушкетера полностью

- Согласен, но, ради бога, не будем вести богословские споры, Арамис. Я думаю, что той порции, которую вы получили, вам вполне хватит на сегодня. Что до меня, то я почти забыл ту малость латыни, которой, впрочем, никогда и не знал, и, кроме того, признаюсь вам, что я ничего не ел с десяти часов утра и дьявольски голоден.

- Сейчас мы будем обедать, любезный друг; только не забудьте, что сегодня пятница, а в такие дни я не только не ем мяса, но не смею даже глядеть на него. Если вы согласны довольствоваться моим обедом, то он будет состоять из варёных тетрагонов и плодов.

- Что вы подразумеваете под тетрагонами? - с беспокойством спросил д'Артаньян.

- Я подразумеваю шпинат, - ответил Арамис. - Но для вас я добавлю к обеду яйца, что составляет существенное нарушение правил, ибо яйца порождают цыплёнка и, следовательно, являются мясом.

- Не слишком роскошное пиршество, но ради вашего общества я пойду на это.

- Благодарю вас за жертву, - сказал Арамис, - и если она не принесёт пользы вашему телу, то, без сомнения, будет полезна вашей душе.

- Итак, Арамис, вы решительно принимаете духовный сан? Что скажут наши друзья, что скажет господин де Тревиль? Они сочтут вас за дезертира, предупреждаю вас об этом.

- Я не принимаю духовный сан, а возвращаюсь к нему. Если я и дезертир, то как раз по отношению к церкви, брошенной мною ради мира. Вы ведь знаете, что я совершил над собой насилие, когда надел плащ мушкетёра.

- Нет, я ничего об этом не знаю.

- Вам неизвестно, каким образом случилось, что я бросил семинарию?

- Совершенно неизвестно.

- Вот моя история. Даже и в писании сказано: «Исповедуйтесь друг другу»; вот я и исповедуюсь вам, д'Артаньян.

- А я заранее отпускаю вам грехи. Видите, какое у меня доброе сердце!

- Не шутите святыми вещами, друг мой.

- Ну, ну, говорите, я слушаю вас.

- Я воспитывался в семинарии с девяти лет. Через три дня мне должно было исполниться двадцать, я стал бы аббатом, и всё было бы кончено. И вот однажды вечером, когда я, по своему обыкновению, находился в одном доме, где охотно проводил время, - что поделаешь, я был молод, подвержен слабостям! - некий офицер, всегда ревниво наблюдавший, как я читаю жития святых хозяйке дома, вошёл в комнату неожиданно и без доклада. Как раз в этот вечер я перевёл эпизод из истории Юдифи[27] и только что прочитал стихи моей даме, которая не скупилась на похвалы и, склонив голову ко мне на плечо, как раз перечитывала эти стихи вместе со мной. Эта поза… признаюсь, несколько вольная… не понравилась офицеру. Офицер ничего не сказал, но, когда я вышел, он вышел вслед за мной.

«Господин аббат, - сказал он, догнав меня, - нравится ли вам, когда вас бьют палкой?»

«Не могу ответить вам на этот вопрос, сударь, - возразил я, - так как до сих пор никто никогда не смел бить меня».

«Так вот, выслушайте меня, господин аббат: если вы ещё раз придёте в тот дом, где я встретился с вами сегодня, то я посмею сделать это».

Кажется, я испугался. Я сильно побледнел, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, я искал ответа, но не нашёл его и промолчал.

Офицер ждал этого ответа и, видя, что я молчу, расхохотался, повернулся ко мне спиной и вошёл обратно в дом. Я вернулся в семинарию.

Я настоящий дворянин, и кровь у меня горячая, как вы могли заметить, милый д'Артаньян; оскорбление было ужасно, и, несмотря на то что о нём никто не знал, я чувствовал, что оно живёт в глубине моего сердца и жжёт его. Я объявил святым отцам, что чувствую себя недостаточно подготовленным к принятию сана, и по моей просьбе обряд рукоположения был отложен на год.

Я отправился к лучшему учителю фехтования в Париже, условился ежедневно брать у него уроки - и брал их ежедневно в течение года. Затем в годовщину того дня, когда мне было нанесено оскорбление, я повесил на гвоздь свою сутану, оделся, как надлежит дворянину, и отправился на бал, который давала одна знакомая дама и где должен был быть и мой противник. Это было на улице Фран-Буржуа, недалеко от тюрьмы Форс.

Офицер действительно был там. Я подошёл к нему в ту минуту, когда он, нежно глядя на одну из женщин, напевал ей любовную песню, и прервал его на середине второго куплета.

«Сударь, - сказал я ему, - скажите, вы всё ещё будете возражать, если я приду в известный вам дом на улице Пайен? Вы всё ещё намерены угостить меня ударами палки, если мне вздумается ослушаться вас?»

Офицер посмотрел на меня с удивлением и сказал:

«Что вам нужно от меня, сударь? Я вас не знаю».

«Я тот молоденький аббат, - ответил я, - который читает жития святых и переводит «Юдифь» стихами».

«Ах да! Припоминаю, - сказал офицер, насмешливо улыбаясь. - Что же вам угодно?»

«Мне угодно, чтобы вы удосужились пойти прогуляться со мной».

«Завтра утром, если вы непременно этого хотите, и притом с величайшим удовольствием».

«Нет, не завтра утром, а сейчас же».

«Если вы непременно требуете…»

«Да, требую».

«В таком случае, пойдёмте… Сударыни, - обратился он к дамам, - не беспокойтесь: я только убью этого господина, вернусь и спою вам последний куплет».