III. Дыхание старушки

Третью историю я писать не стану, потому что это не та история, которую можно написать. Утром я увидел из окна сгорбленную чуть не до земли старушку на солнцепеке. Она шла и дышала. Она была в черном облачении, как всегда. По-научному это называется динамическая атаксия. Она брела под солнцем, и я знал, что такую историю я написать не могу, и решил, вот что я скажу: сегодня утром старушка собственной персоной выбралась на свет божий, она еще жива и дышит, маленькая старушка, согнутая в три погибели. Она дышит этим временем и местом. Местом, а не расчетливостью, Гренландией и Америкой, мигом нашего дыхания, нашей великой литературой, не писательством — бытием — не разглагольствованием, Владимир собственной персоной, не беседы, а его игра, и механическая музыка каруселей, отсутствие детей в полночь и присутствие их духов. И наконец, последний миг, миг ходьбы и дыхания очень старенькой бабушки по солнцепеку, и, наконец, я у окна, Владимир и богатые дамы, оперный театр, океан, писатели там и сям на солнце, и в солнечном зное, и на свежем воздухе. Старушка, я — сочинитель великой прозы на одном-единственном языке, языке бытия. Гренландия и Америка, молодой русский пианист, заглохшая карусель и вечный Тихий океан, мой возлюбленный город, Сан-Франциско.