Я вынула из сумки конверт с фотографиями.

– Не знаю почему, но я спасаю вас от неприятного общения с Департаментом внутренней безопасности. Если я сообщу им вашу фамилию и расскажу о ваших публичных заявлениях на массовых митингах, то боюсь, что в следующий раз нам придется беседовать в камере предварительного заключения.

Лемоуз сохранял спокойствие и продолжал насмешливо улыбаться.

– Вы мне угрожаете, лейтенант?

– С чего вы взяли, что я вам угрожаю? Это всего лишь предупреждение.

На его лице появились первые признаки беспокойства. Он явно не понимал, что у меня есть на него, и поэтому начал волноваться. Меня это вполне устраивало.

– Знаете, лейтенант, – покачал он головой, – больше всего меня забавляет тот факт, что ваша благословенная конституция совершенно не замечает нарушения прав и свобод людей, которые носят чадру или говорят с иностранным акцентом, но становится грозным оружием, когда речь заходит о парочке алчных менеджеров или об окружных прокурорах.

Я сделала вид, что не слышала этих слов.

– Послушайте, Лемоуз, я хочу, чтобы вы взглянули на эти фотографии. – Открыв конверт, я вынула снимки, сделанные агентами ФБР, и разложила их веером на его столе. Вы знакомы с этим человеком? – спросила я, указав пальцем на Стивена Хардуэя.

Тот равнодушно пожал плечами:

– Не знаю, возможно, я видел его пару раз. Не помню, где именно. Он что, студент нашего университета?

– Вы не слушаете меня, Лемоуз, – с нескрываемым раздражением сказала я и выложила перед ним еще несколько фотографий, которые принесли мне Сантос и Мартелли. При этом я ткнула пальцем в те из них, где Хардуэй стоял рядом с Лемоузом и обнимал его за плечи.

– Где я могу его найти?

Она покачал головой:

– Понятия не имею. Эти фотографии были сделаны довольно давно, и я совершенно не представляю, где он сейчас. Думаю, это какой-то профессор, задержанный полицией после событий 11 сентября. Это было прошлой осенью. Он приходил пару раз на наши митинги, но с тех пор я ничего о нем не слышал. Я вообще ничего не знаю об этом человеке.

– Очень плохо, Лемоуз. Так дело не пойдет.

– Я действительно не знаю, где он сейчас, – повторил он. – Это чистая правда, лейтенант. Если не ошибаюсь, он приехал откуда-то с севера, то ли из Сиэтла, то ли из Юджина. Какое-то время он околачивался с нами, а потом ему все это надоело, и он исчез.

Я впервые поверила Лемоузу.

– Какая у него тогда была фамилия?

– Точно не помню, но не Хардуэй. Что-то вроде Малколма. Да, кажется, он представился как Деннис Малколм. Но я не знаю, где он сейчас. Даже представить себе не могу.

Мне нравилось видеть, как таяло былое превосходство, которое Лемоуз демонстрировал по отношению ко мне. Теперь он был более покладистым и сговорчивым.

– Хорошо, тогда скажите мне еще одну вещь, но только это между нами.

Лемоуз кивнул:

– Разумеется.

– Вам что-нибудь известно о человеке по имени Огаст Спайс?

Лемоуз растерянно заморгал и густо покраснел. Я никогда еще не упоминала это имя в разговоре с ним, и он выдал себя с головой. Я сразу поняла, что он его знает. Это было видно по его лицу.

– Послушайте, Лемоуз, вы должны рассказать мне все, что вам известно об Огасте Спайсе.

Глава 74

– Вы когда-нибудь слышали о Хэймаркетской бойне? – спросил он меня так, словно я была одной из его студенток.

– Вы имеете в виду те давние события в Чикаго? – уточнила я.

– Да, именно их, – кивнул Лемоуз. – Очень хорошо. Так вот, на этой площади до сих пор стоит памятник трагедии, которая произошла там первого мая 1886 года. В тот день на Мичиган-авеню прошла грандиозная рабочая демонстрация, самая крупная за всю историю Соединенных Штатов. Там собралось более восьмидесяти тысяч рабочих, женщин и детей. Именно поэтому во многих странах мира этот день до сих пор отмечается как официальный праздник солидарности трудящихся. – Он сделал многозначительную паузу, а потом быстро добавил: – Везде, но только не в Соединенных Штатах.

– Ближе к делу, – недовольно поморщилась я. – Политика меня сейчас не интересует.

– Эта демонстрация была мирной, – продолжал Лемоуз, – и в течение двух дней число бастующих и демонстрантов росло. А на третий день полиция открыла по ним огонь и убила двоих рабочих. На следующий день еще больше рабочих вышли на демонстрацию, которая проводилась на площади Хэймаркет и прилегающих к ней улицах. Рабочие выступили с резкими заявлениями и потребовали соблюдения своих прав. Правительство было напугано размахом забастовочного движения и приказало мэру Чикаго разогнать толпу. Сто семьдесят шесть чикагских полицейских окружили площадь и начали избивать бастующих дубинками. А потом полиция открыла огонь. Когда дым рассеялся, на земле лежали тела семерых полицейских и четырех демонстрантов. Они были мертвы.

Лемоуз остановился и посмотрел в окно.

– Полиции требовались козлы отпущения, поэтому они арестовали восьмерых лидеров рабочего движения, причем даже тех, которых в тот день не было на площади.

– К чему вы все это мне рассказываете? – не выдержала я.