Я бы не простила эти слова, ‒ несмотря на то, что уходила сама, ‒ если бы не видела, с какой тяжестью они дались Галлахеру.

Уезжала я в чужой машине, позабыв в отеле сумку. Снова чужой руль под руками и непривычные педали.

Размазывали дождь по стеклу дворники; размазывала по лицу слезы и сопли я.

Мне только что предложили то, о чем я мечтала больше всего на свете, а я не смогла этого принять.

Глава 10

(Christina Perri – Sea of lovers)

Четыре дня «без». Я задыхалась.

Когда-то я училась жить с ними ‒ теперь я в полной мере понимала, что означает обратное. Когда у тебя есть руки, ноги, голова, когда ты можешь ходить, делать, принимать решения, но ничто из этого тебе не нужно.

Ни звонка, ни смс. Ни цветов, ни шоколадки, ни слова. Горечь не уходила ‒ она разъедала все сильнее.

Рабочий кабинет; кресло Шенны, уехавшей в командировку, занято стажеркой, которую навязал мне директор. И да, он, директор, ругался, когда я сразу после отпуска положила ему на стол заявление об уходе. Обычно спокойный, он разъярился, сообщил, что «так не делается, это непрофессионально, вы подставили отдел. Будьте добры отработать хотя бы неделю, введите в курс дел новенькую…». На директора я не обижалась – он ждал моего возвращения, он возлагал на меня надежды, ‒ я подвела его. А новенькая, тихая и неприметная молодая девушка, теперь сидела на соседнем кресле, сосредоточенно училась верстать. Она не спрашивала меня о «контуре», не предлагала с кем-нибудь из отдела переспать. Она вообще, глядя на меня, старалась ни о чем не говорить. Шуршала страницами книг, обращалась к справочникам.

Я же отбывала. Не оставшийся в отделе срок, но, кажется, отбывала всю свою оставшуюся жизнь. Теперь мне казалось именно так. И муторно делалось от мысли о том, что они – ни один из них ‒ больше не позвонят. Даже не попытаются связаться. Пройдет неделя, вторая, пройдет месяц. И однажды случайно я встречу на улице Коэна, который скользнет по мне взглядом, как по незнакомке, – не поздоровается, не кивнет. Не остановится и не спросит, как дела… Хотя зачем мне этот вопрос?

Невыносимо было смотреть на двери лифта. Того, где мы когда-то встретились. Я не видела коллег – их лица для меня размывались, размазывались, не разговаривала с ними, не сплетничала, не поддерживала диалоги «о погоде». Завтракала и обедала отдельно, постоянно отгораживалась дверьми своего кабинета.

И никак не могла понять, что это – гордость? Конечно, у Арнау и Галлахера не тот характер, чтобы валяться в ногах и умолять, но взять и вот так пропасть? И сама не понимала, что ощутила бы, принеси мне курьер букет и записку. Записку со словом «прости», например. Простить за что? Они не были виноваты в ситуации, если говорили правду, ‒ в ней был виноват только чертов Дерек, при воспоминании о котором до сих пор ломило виски. Да и цветы, «песни под окном» я воспринимала бы давлением на себя, а давление я ни в какой форме не принимала. Такой вот раздрай. Когда сам не знаешь, чего хочешь и что правильно, когда просто понимаешь, что так, как есть сейчас, ‒ слишком тяжело, что дальше так не можешь. Где-то на фоне я подспудно ждала, не обратится ли ко мне с непристойным предложением очередная «пара» из «ТриЭс»? Я боялась этого с прогорклым привкусом во рту, потому что от унижения я пока так и не отмылась.

Сколько раз за прошедшие сутки я мысленно прокручивала наш последний диалог, случившийся в отеле? Каждую его фразу, каждую эмоцию; сколько раз представляла те, лежащие на ладони Арнау, кольца…

Почему ни единого звонка?

Прорастало бурьяном ощущение собственной ненужности.

А еще знание о том, что я, наверное, никогда не научусь жить без них.

(Joni Fuller – Josephine's Secret)

Вечер выдался промозглым. Машина у моего подъезда появилась, как по волшебству, еще в первый день, но я больше ей не пользовалась. Ходила пешком. Улица не так давила, как четыре стены и потолок, улица избивала ветром, и он, ледяной, являлся в какой-то мере анестезией. Не слишком эффективной, но все-таки.

И когда я по пути своего следования увидела стоящий на обочине «Барион», а рядом с ним мощную фигуру Гэла, сначала глазам своим не поверила, подумала, со мной сыграло шутку измученное воображение.

Я замерла возле них, испугалась того, что уже стала для Галлахера незнакомкой, что он здесь «не для меня», но Коэн, чей взгляд остался тяжел, глядя в упор на меня, кивнул. Садись, мол, поговорим.

Непривычно было сидеть в салоне ‒ как в доме, откуда тебя выдворили, а после пустили «погреться». Прошло четыре дня, и вот он появился. Один. Снаружи непогода; дождь еще не зарядил, но шквалистый ветер нарушал все пределы дозволенного. Качались деревья, клубилось над городом темное небо. Внутри тепло, сухо, «безопасно» ‒ так бы я чувствовала раньше. А теперь между мной и водителем будто стекло – наши вселенные как расслоились, так пока и не сошлись.