Читаем Трещина (СИ) полностью

— Ну, хорошо, хорошо! — Со смехом продолжил юноша. — Пусть будет так, как тебе удобней называть свою профессию, уважаемый Макало! Но у меня к тебе дело не связанное с твоим трудом в этом цирке…

— Я думаю, благородному сеньору угодно услышать от меня историю про ведьму? Так я её рассказывал уже много раз и простому народу и господам, которые никогда не жалели для бедного Макало кружки дешёвого вина и мелкой монеты.

— Именно так! А ещё мне хотелось бы, чтобы эта история была рассказана в каком-нибудь более уютном месте, чем эти ворота. Знаешь ли ты где-нибудь поблизости приличный трактир или кабачок?

— Конечно, мой сеньор! — Глаза старика сразу стали хитрыми, а лицо подобрело и теперь казалось вдвое умнее, чем в начале разговора. — Тут рядом, в двух шагах имеется питейная лавка жида Перейры. Вино там вполне сносное, а ещё там чисто, только вот публика врядли понравится вашей милости.

— Ничего, мы пойдём туда не ради публики. Веди, старик!

Но прежде, чем они успели отойти от ворот, сзади послышался противный голос всё того же управляющего:

— Эй, Макало! — Крикнул он голосом срывающимся на визг. — Куда это ты собрался? А работа?

Но прежде чем старик успел ответить, молодой сеньор перемигнулся со своим слугой и чернокожий гигант подошёл к надсмотрщику, совершенно нависнув над ним. Они коротко, вполголоса переговорили о чём-то, после чего чернокожий сунул краснорожему, что-то в руку и присоединился к своему господину. Широкая образина управляющего осветилась радостью, когда он взглянул в свою ладонь, но это выражение тут же сменилось злой и мстительной гримасой при взгляде вслед удаляющейся троицы.

— Так что, этаво, вот, ваша милость! — Заговорил старый Макало после того, как сделал пребольшой глоток из объёмистой кружки. — Делаю я эта значит своё обычное дело, то есть собираю бычачий навоз и старую подстилку, только на компост пригодную, а тут и выходит ко мне эта самая ведьма, страшная-престрашная!

— Что, прямо такая страшная? — Спросил молодой сеньор с некоторой обидой и одновременно, подавив смешок. — Совсем уродина была, что ли?

— Ну не то, чтобы совсем уж уродина, я даже сказал бы наоборот, девушка очень даже симпатичная, хотя одета не по нашему и говорит, как-то странно. Но только меня жуть до костей пробрала, когда эта дива вышла оттуда, откуда не только молодой девушке, а никому появиться нельзя было, ведь там, где помещался тот здоровый бык, к которому господин Фигейрос никого не пускал, никого не было и быть не могло, ведь я сам только что там всё, как мог вычистил!

— А что это за господин Фигейрос?

— О, это величайший тореро из всех, что бывали на моей памяти в нашем цирке! Он заколол здесь не меньше дюжины быков и все здоровенные такие, один больше другого! А этого быка он отдельно держал, вроде как на потом оставил или для особого случая готовил, но только поговаривают у нас, что дон Фигейрос вовсе не хотел этого быка выставлять, что он с ним даже разговаривал и что этот бык не такой, как все быки, а какой-то особенный. Ну, не знаю, я со своим длинноухим тоже иногда разговариваю, только он мне не разу ещё не ответил, а особенный тот бык был или не особенный, мне дело нет, потому что гавно из под него было самое обыкновенное…

— А сам дон Фигейрос, он кто?

— А хто ж его знает? Пришёл, вроде как, из самого Мадрида, али еще, откуда, хто как говорит, только ни хто точно не помнит, откуда он пришёл и когда. Да вот, перед самым появлением ведьмы, исчез куда-то наш дон Фигейрос вместе со своим быком, как сквозь землю провалился! И не предупредил никого. Ни хто даже не видел, как он с быком из цирка вышел, и через какие ворота ушёл из города. Его уж и с ног сбились искать, и не знают, что подумать, даже Святому Инквизитору доложили, а всё без толку. А тут ещё эта краля заявляется из пустого бычатника и говорит, подать, дескать, мне сюда дона Фигейроса, как я есть его сеструха! А какая она может быть ему сеструха, когда сам дон Фигейрос рассказывал, что он круглый сирота и нет у него, горемычного ни одной родной души на всём белом свете? А она, знай себе, заливает, что у неё с доном Фигейросом мамки разные, а папка один, а у самой огонёк в руке горит волшебный, маленький такой! А, как увидела, что я на тот огонёк смотрю, так сразу этот огонёк в карман спрятала! Ну, я, не будь дурак, сразу за вилы, а ведьма тут и шасть под потолок, что твоя летучая мышь! Поболталась там немного и — фьють в окно, только штаны да сапоги мелькнули! И то, правду сказать, что она за девица, раз носит штаны и сапоги, как какой-нибудь кабальеро?

— И что, так и улетела?

— Да, нет! Над двором ещё летала, лоскуток какой-то выронила, а на нём не то буквицы, не то значки магические. Нужен ей видно был энтот лоскуток, раз она за ним к самой земле спускалась. Да только не нашла она его и совсем улетела. А я вот нашёл, да, не будь дурак, припрятал!

— А зачем припрятал-то?

— Падре Микаэлю хотел отнести, думал отдать за плату малую. Большой охотник до всяких там диковинок наш падре Микаэль. Только не уберёг я тот лоскуток…

— А куда же он делся?