— Мой Золотой! — сын оглаживает седую бороду, — спасибо! Порадовал напоследок!.. вырвал из чужих объятий!..

Кто читал Кастанеду, тот поймет, что за прыжок совершил Винокур… это не был прыжок в пропасть… это был прыжок из горизонтали… где всё было мерзко и плоско, как лист бумаги, на котором сочинила донос в полицию любимая… обезумевшая женщина… их совместный маятник качнулся далеко–далеко… и, прыгнув, он оказался в другой системе координат!.. в существовании по вертикали!.. от секса!.. его развернуло в веру… в состояние религиозного человека… от похоти и агрессии — швырнуло к любви… Но это была любовь иного качества… это была любовь сына к Отцу… любовь вспомнившего себя!.. любовь еврея, прозревшего не на Гималаях… а среди своего народа!.. в тюрьме…

И всё чаще он вспоминал Зямочку… отца своего.

Зямочка завещал… перед эвакуацией сына в государство Израиль, он сказал: «Здесь тебя мусора прессуют… так это ж — гои… а там… свои так кислород перекроют!.. и больно будет… и не на кого будет пенять…»

И всё же — дал разрешение!.. браху[11] на выезд… благословляя меня… он сказал: «Есть оплошность… за неё расплачиваются горькими, горькими слезами… Есть преступления… за них платят годами тюрьмы… это и есть расплата… И только за ошибки не платят… Ошибку исправить нельзя… Ошибка — это на иврите «таут»… вот что значит ошибка. За «таут» — «мот тамут»… в смысле — сдохнешь!.. вычеркнут из Живой Книги народа… и вот, чтобы ты не ошибся… слушай меня ушами!..

Первое. Не убивай ради наживы…

Второе. Не стань пидарасом…

Третье… и — не бегай за двуногими с наручниками…

Моше бен Шломо Ейнан (Винокур) от себя добавляет… Йонатану Шломо бен Моше Винокуру…

«Пусть повыздыхают!.. ты! и весь наш род!. Если одному из вас… лишь блудливая мысль взбредёт в ваши косые бошки, подать на человека жалобу в полицию… это Ошибка!!! ошибка с большой буквы… ошибка, за которую не расплатишься… и пиздец нам всем… ага… всему винокуровскому отродью!..

— Впрочем… это заповедь только Йонатану… моему сынишке… и листателя ни к чему не обязывает…

8. ВОПРОС ЕЙНАНА…

— В Тель — Авиве!.. на Аленби… сидит Гитлер!.. и попрошайничает… блядина, и собирает медяки… побирается… а ви идёте, своими ногамы, как ни в чём не бывало… и ни о чём себе таком не думаете!..

Один вопрос… можно, а? вы подадите милостыню?! Или же… ви пройдёте мимо?.. как ни в чём не бывало…

Правильный ответ на обороте…

9. ОТВЕТ НА ВОПРОС

— Я бы хотел задать этот вопрос не только на семинаре… — смеется Моисей Зямович. — Я бы хотел задать этот вопрос в день Катастрофы еврейского народа!.. или в день Победы над фашистской Германией… Я имею право задать вопрос?!!

Фантазия!.. Жюль Верн… на Блюммельфельде ему дали стадион!.. и это был уже Обер! блюммель!!фельд!!! Сенсация!!! И он попросил бы всех присутствующих на стадионе почтить минутой молчания павших от зверств фашизма… а потом задал бы свой вопрос… и попросил бы его тоже почтить минутой молчания…

— Чего ты ржёшь? — качает головой Моше, облокачиваясь о стол… его глаза смотрят в мои:

— Чего ржёшь, падлюка?!.. вопрос касается и тебя!.. И времени на размышление нету!.. ни минуты… Здесь и Сейчас… ты идешь по Аленби или Дизенгофу… и Гитлер протягивает к тебе за подаянием руку… Подашь или нет?

— Подам…

— Это же — Гитлер!!!

— Это голодный нищий, который… только похож…

И мы расцеловались. Это и был ответ на вопрос…

10. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ

Я рассматриваю забавные картинки, в спартанском жилище человека, чей возраст входил в пору, когда господь призывает к себе… сначала сердце… а после — душу… На старых картинках были изображены сценки из еврейской жизни… это были благословенные времена, когда Б-г пребывал среди своего народа… в седобородых евреях, мудрецах и законниках я видел кого–то, как две капли воды похожего на сегодняшнего Моше Ейнана… Винокуровский двойник был преисполнен достоинства и… тихой радости… радости, которая бывает от служения заповеданному… ему и народу его… при Торе… и молитвах…

— И всё же, падлюка… — обращается он ко мне, возвращая от настенных картинок к столу, — скажи… почему ты выбрал эту фотографию?..

Он переворачивает снимок тридцатилетней давности… карточку, еще только приближенную к цветной… и на ее место кладёт другую… но я по–прежнему вижу тридцатилетнего романтика, в армейском хермоните на фоне гор… в ливанскую кампанию… где сражался он добровольцем… «как в Испании»!!!

И я снова вынимаю старое фото, протягивая Моше недавний снимок бородатого еврея, в религиозной униформе…

— Б-г привел тебя таким в Кацрин… я вижу тебя таким… каждый день… Эта твоя фотография, Моше, может быть запросто перенесена на картинку, с цадиками… и любой персонаж, мог бы запросто поменяться с тобой местами…

А на этом снимке, где ты в хермоните… я вижу не только Винокура… Моисея Зямовича… я вижу себя… и то, что объединяет и делает нас непохожими…

— Подпиши, — говорю ему я, протягивая фотографию тридцатилетней давности. — Здесь ты еще не думаешь о завещании… здесь ты — победитель… «испанец», и вся жизнь у тебя впереди…