— Ты уйдешь или нет? — заорал Тони. Он был готов убить туземца: вцепиться ему в горло и вытрясти из него жизнь.

И тут Мозес исчез. Они услышали, как он прошел через кухню и выбрался на задний двор. Дом опустел. Мэри всхлипнула, прикрыв лицо руками.

— Он ушел, -— закричала она, — ушел, ушел! — Мэри испытывала невероятное, до истерики, облегчение. Вдруг она оттолкнула стоявшего рядом с ней Тони и, словно безумная, прошипела: — Это вы его прогнали! Теперь он не вернется. Сперва все было хорошо, а потом явились вы! — С этими словами она разрыдалась.

Тони сидел, обхватив ее рукой, утешая. «Что я скажу Тернеру? » — только и думал сейчас он. А что он мог сказать? Лучше было обо всем молчать. Дик и так уже почти рехнулся от переживаний. Будет жестоко что-либо ему рассказывать, да и, впрочем, осталось всего два дня, а потом Тёрнеры уедут с фермы.

Тони решил только, что он отведет Дика в сторону и посоветует ему немедленно уволить слугу.

Однако Мозес не вернулся. Вечером он так и не появился. Тони услышал, как Дик спро- [365] сил, где туземец, и Мэри ответила, что прогнала его. Ее голос звучал невыразительно и равнодушно, словно она обращалась к мужу, не видя его перед собой.

В конце концов Тони в отчаянии пожал плечами и решил ничего не предпринимать. На следующее утро, как обычно, он ушел в поля. Это был последний день перед отъездом Тёрнеров, а дел предстояло переделать целую кучу.

11

Мэри проснулась неожиданно, словно ее кто-то толкнул здоровенным локтем. Все еще стояла ночь. Поскрипывали оконные петли. Взглянув на темный прямоугольник оконного проема, Мэри увидела, как среди ветвей деревьев скачут и мерцают звезды. Небо было ясным, с оттенком холодного серого цвета, звезды сверкали ярко, но не могли рассеять тьму. В комнате проступали очертания мебели. Мэри удалось разглядеть тусклое мерцание — это была поверхность зеркала. В туземном поселении закричал петух, и в ответ прозвучало с дюжину пронзительных воплей, встречавших рассвет. Дневной свет? А может, свет луны? И то и другое. Все смешалось вместе, а через полчаса должно взойти солнце. [366] Мэри зевнула, уселась, откинувшись на старых подушках со слежавшимся в комья наполнителем, и потянулась. Ей подумалось, что прежде ее пробуждения были словно подернутыми пеленой, она с трудом стряхивала с себя остатки сна, не желая возвращаться в реальный мир и покидать постель. Сегодня она чувствовала себя спокойной и отдохнувшей. Мэри было уютно, а в голове ощущалась ясность мыслей. Непринужденно сцепив руки за головой, она уставилась во тьму, скрывавшую знакомые стены и мебель. Лениво, никуда не торопясь, она воссоздавала комнату в воображении, расставляя по местам каждый шкаф, каждый стул, после чего двинулась по дому, а потом и вовсе вышла наружу, выхватив его в мыслях из мрака, будто бы подцепив рукой. Наконец с высоты она снова взглянула на домик среди зарослей кустарника и преисполнилась печали, умиротворения и нежности. Ей показалось, что она держит в руках ферму со всеми ее обитателями, достойными самой сердечной жалости, прикрывая их от взглядов жестокого, придирчивого мира. Женщина почувствовала, что сейчас заплачет. Ощутив, как по щекам покатились жгучие слезы, она потянулась к ним пальцами, желая дотронуться до них. Почувствовав прикосновение к огрубевшей коже лица столь же огрубевшего пальца, [367] Мэри пришла в себя. Она продолжала безутешно плакать, но на этот раз она роняла слезы о себе, прощая себя. Потом Дик заворочался и проснулся, рывком сев в постели. Она знала, что муж сейчас крутит головой во мраке и прислушивается, и поэтому старалась лежать неподвижно. Она почувствовала, как его рука робко дотронулась до ее щеки. Однако это застенчивое виноватое прикосновение вызвало у Мэри лишь раздражение, и она резко отдернула голову.

— Мэри, в чем дело?

— Ни в чем.

— Тебе жалко, что мы уезжаем?

Вопрос показался ей совершенно нелепым, он не имел никакого отношения к тому, что она сейчас чувствовала. Ей не хотелось думать о Дике, разве что только с этой отстраненной, безличной жалостью. Неужели муж не мог оставить ее в покое хотя бы сейчас, в последние мгновения безмятежной жизни?

— Спи, — сказала она, — утро еще не наступило.