Читаем Трава поет полностью

Впервые за весь вечер Мэри, казалось, почувствовала неуверенность. Она вперила взгляд в стол, не в силах посмотреть Дику в глаза. Честно говоря, она об этом не думала. Она лишь знала, что хотела, чтобы Дик добился успеха и заработал денег, чтобы они могли делать то, что хотят, уехать с фермы и зажить так, как подобает культурным, цивилизованным людям. Постоянные ограничения и бедность, в которой они пребывали, были невы- [234] носимыми и губительными. Это не значило, что они недоедали, это означало, что приходилось считать каждый пенни, забыть об обновках и развлечениях, а об отпуске лишь мечтать, откладывая его на далекое будущее. Бедность, оставляющая маленькую лазейку для ничтожных трат, но при этом омраченная долгами, тяготящими как нечистая совесть, хуже голода. Именно так казалось Мэри. Их положение было тем горше, что на эту бедность они шли добровольно. Другие люди не поняли бы гордую самодостаточность Дика. В округе, да и, по сути дела, во всей стране имелась куча фермеров, не менее бедных, чем они, но которые при этом жили как им вздумается, накапливая долги, рассчитывая, что в будущем им вдруг улыбнется удача, Которая их и спасет. (Стоит немного отвлечься и признать, что эти фермеры оказались по-своему правы, проявляя подобное веселое безалаберное отношение к жизни: когда началась война и цены на табак взметнулись ввысь, им год от года удавалось сколачивать целые состояния, отчего принципы Дика Тёрнера казались этим людям еще более нелепыми.) Если бы чета Тернеров решила, махнув рукой на гордость, устроить себе дорогой отдых или же купить новую машину, их кредиторы, привыкшие к подобным поступкам других фермеров, не стали бы воз- [235] ражать. Но Дик на это не соглашался. Даже несмотря на то, что Мэри ненавидела его за это, считая дураком. Однако, с другой стороны, неуступчивость мужа в этом вопросе была тем единственным, за что Мэри его все еще уважала: Дика можно было считать слабаком и неудачником, однако эта была последняя цитадель его гордости, и она оставалась неприступной.

Именно поэтому Мэри не просила его заглушить голос совести и поступить так же, как другие. Но ведь на табаке сколачивались целые состояния. Все казалось так просто. Это представлялось очень простым даже сейчас, когда она смотрела на усталое несчастное лицо Дика, сидевшего напротив нее за столом. Все, что от него требовалось, — только согласие и больше ничего. А что будет потом? Как они будут жить дальше? Он ведь об этом спрашивал?

Когда Мэри задумывалась об этом туманном, но прекрасном будущем, в котором они смогут делать что захотят, то всегда представляла, что снова оказывается в городе, среди былых знакомых и друзей, и живет в клубе для молодых женщин. Дик не вписывался в эту картину. Поэтому когда он повторил вопрос, повисло долгое молчание. Мэри не могла смотреть мужу в глаза и произнести хоть слово. [236] Как это ни безжалостно звучит, но у них с Диком были совершенно разные требования к жизни. Она снова отбросила волосы с глаз, словно стараясь отмести нечто, о чем ей не хотелось думать, и умоляюще произнесла:

— Но ведь мы же не можем так жить дальше, правда?

После этого снова повисло молчание. Мэри забарабанила по столу карандашом, зажатым между большим и указательным пальцами. От назойливой дроби у Дика свело все мышцы.