Читаем Транзиция полностью

За окном туман; начались холода, хотя у меня под одеялом по-прежнему тепло. На лысом мужчине такая же бело-голубая пижама, как у нас всех, и застиранный голубой халат, знававший лучшие времена. Толстяк что-то мне говорит. Сейчас около десяти, и утренний стакан сока уже стоит на прикроватной тумбочке. Я и не заметил, как санитар его оставил.

Толстяк оживленно мне что-то втолковывает, словно убежден, что я его понимаю. По-моему, он нарочно говорит отчетливее, чем обычно, – старается ради меня. Да и кожа у него сегодня выглядит получше. Слова он произносит медленно, зато компенсирует это зычным голосом и более яркими интонациями. Он вовсю жестикулирует и раскачивается; из его рта вылетают капельки слюны, оседая на моем одеяле. Я беспокоюсь, как бы слюна не попала мне на лицо, особенно на губы. Не хватало еще что-нибудь подцепить.

Сдвинув брови, я сажусь на постели и подпираю правую руку левой, что позволяет мне поднести ладонь ко рту. Выглядит так, будто я с интересом слушаю – или, по крайней мере, пытаюсь. На самом же деле я заслоняю рот от шальных брызг.

Непрошеный гость никак не замолкает. Я хмурюсь сильнее, придаю лицу страдальческое выражение и тяжко вздыхаю, всем своим видом показывая, что силюсь понять собеседника, но тщетно. Вот только он едва ли обращает на меня внимание, как пулемет строча словами, из которых я понимаю в лучшем случае процентов пять.

Сосредоточившись, я, наверное, разобрал бы больше, хотя даже обрывков фраз хватает, чтобы понять: толстяк жалуется на другого пациента, который его обокрал, оскорбил или занял его место в очереди, а может, все сразу, тогда как санитары то ли отказались помочь, то ли поддержали обидчика, а может, все сразу, – на что мне, если честно, плевать. Толстяк явно хочет излить душу хоть кому-нибудь – желательно тому, кто не замешан во всей этой никчемной возне и, как я подозреваю, не способному спорить, задавать резонные вопросы, да и вообще проявлять к проблеме хотя бы малейший интерес. Он просто разгружает свои мысли. А я, к сожалению, – идеальная жертва.

Странно, откуда в нас это желание выговориться, когда мы знаем или догадываемся, что собеседник нас не понимает, а даже если понимает – ничем не сможет помочь. Должно быть, кому-то просто приятен звук собственного голоса, а кто-то жаждет выпустить пар, стравить давление, дать волю эмоциям. Временами нам необходимо облечь в слова удручающе смутные, но сильные чувства, дабы внести хотя бы какую-то ясность, ведь выражение этих чувств само по себе помогает понять, что именно нас гнетет.

Полагаю, толстяк и от собственного голоса балдеет, и облегчает душу. Он многозначительно мне кивает и вдруг замолкает, опустив руки на колени, – похоже, его речь подошла к некоему логическому концу. Он смотрит на меня, словно ждет ответа.

Я неопределенно качаю головой, изображая нечто между согласием и отрицанием, развожу руками.

Гость, видно, недоволен. Я чувствую: надо что-то сказать, но не хочу говорить на его родном языке, чтобы ненароком не раззадорить. Не стоит и выдавать знание наречий других миров: есть вероятность, пусть и ничтожная, что это нанесет ощутимый урон моей безопасности и поставит под угрозу мою анонимность.

В общем, я решаю наплести тарабарщины и выдаю нечто вроде этого:

– Бре трел гесем патра ноччо, лиск эшелдевон! – А затем киваю, словно подчеркивая свою мысль.

Толстяк отшатывается, тараща глаза, после чего, кивнув в ответ, исторгает поток невразумительной чуши. Такое впечатление, что он меня понял! Но ведь это немыслимо.

– Блошвен брэггл сна корб лейсин тре эпелдевейн ашк, – говорю я, когда он замолкает, чтобы перевести дух. – Кивуд пэдэл крей тре напа страводайл эшестре чрум. – И, пожав плечами, для верности добавляю: – Крайвин.

Лысый так горячо кивает, что я боюсь, как бы он не ушиб подбородок о грудь. Хлопнув ладонями по коленям, он отвечает:

– Бла-бла-бла-бла-бла! – или похожим потоком непонятных звуков.

Еще немного – и я поверю, что он правда меня понимает. Не нравится мне все это…

В палате становится жарко. Я решаю ничего больше не говорить, однако мой собеседник выдает очередную тираду, причем сопровождает ее жестами и так неистово плюется, что не ответить просто невозможно. Во время моих реплик он хотя бы затыкается, и я не рискую попасть под фонтан.

– Летреп стимпит краж о эментеузис фла джан песертефаль крин тре халулавала!

Толстяк опять кивает, бормочет что-то невнятное, а затем поднимает руку, раскрыв ладонь в мою сторону, с кряхтением встает со стула и удаляется в коридор. Надеюсь, сегодня он больше меня не потревожит. Лучше бы вообще не возвращался, однако этот взмах ладонью наводит на опасение, что надолго он меня не оставит. Как только он уходит, я обдуваю лицо и несколько раз взмахиваю одеялом, чтобы охладиться.