Читаем Транзит полностью

Тем временем часы пробили четверть. Мне было назначено явиться к консулу восьмого января в десять пятнадцать. Сердце у меня билось, как у бегуна на старте дистанции, которую он должен выиграть. Но на этот раз оно колотилось не от страха, а от напряжения. Швейцар пропустил меня, и я поднялся на второй этаж. В приемной было полно народу. Значит, мне еще придется ждать. Как я вскоре понял, все эти ожидавшие приема люди, женщины, мужчины, дети – некоторых из них я видел здесь прошлый раз, в том числе и старуху, всецело погруженную в себя, – принадлежали к одной семье, которая собралась здесь сегодня в полном составе. Все они, даже дети, были сильно взволнованы в тот момент, когда я вошел в приемную; все они дрожали от страха и отчаяния, все они, и старые и малые, что-то шептали друг другу или, во всяком случае, старались шептать, потому что то у одного, то у другого вырывались стон, вздох или всхлипывание. Только древняя старуха – полутруп, вокруг которого сгрудились остальные, – сидела неподвижно, словно мумия. Весь ее облик говорил о близком конце.

Прислонившись к косяку двери, в стороне от этих людей, стоял молодой человек. Он вертел в руках свой берет и ухмылялся. Он понимал, что судьба этой многолюдной семьи поставлена на карту, но его это лишь забавляло и нисколько не трогало. Из кабинета консула вдруг выпорхнуло – так ангелы слетают с трона Господня – то юное создание с маленькими грудями и светлыми локонами, что провело всю войну вдали от бед и горя, на розовом облачке. Это создание остановилось у дверей приемной и обратилось к семье строгим голосом, призывая скорее принять какое-то решение. Наверно, таким же голосом ангел призывал бы эти души раскаяться или отправиться в ад. Тогда все, даже малые дети, воздели руки к небу, начали вздыхать и попросили дать им срок для окончательного решения. Я спросил у молодого человека с беретом в руках, что здесь происходит.

– Все они – дети, внуки, правнуки и другие родственники этой древней старухи. Их документы в полном порядке. Консул готов хоть сию минуту выдать им визы. Он готов всем им разрешить въезд в Соединенные Штаты, кроме старухи. Врач консульства засвидетельствовал, что жить ей осталось не больше двух месяцев, а таких людей не сажают на американские пароходы. Да и к чему? Однако вся семья – уж такие это люди – хочет либо уехать со старухой, чтобы она могла умереть у них на руках, либо остаться здесь и ждать, пока она умрет. Но подумайте только, если они здесь останутся, то старуха все равно умрет, а их визы и транзитные визы будут просрочены. А вы же знаете, что во Франции сажают в концлагерь тех, кто, имея все документы на руках, не уезжает. Да эти люди и стоят того, чтобы их засадили за решетку или, уж во всяком случае, в сумасшедший дом.

Тут посланница консула вновь впорхнула в приемную. Я заметил, как нежна ее кожа, но на этот раз голос был только строг. Из кольца людей, окружавших старуху, вышел маленький человек – в нем трудно было бы признать главу семьи. Спокойно, на каком-то странном наречии – смеси языков тех стран, в которые его вместе с семьей бросала судьба, – сообщил он принятое решение. Они останутся здесь, пока не умрет старуха. Если он один останется при матери, как старший сын, а его жена с детьми уедет, кто будет им опорой на чужбине? Если же здесь останется младшая сестра, которая недавно вышла замуж и сейчас ожидает первенца, как ей здесь жить без мужа? И даже если с ней останется ее муж, то есть его зять, на чье имя записано их дело… Но посланница консула уже вызывала в кабинет следующего посетителя. Вся семья вышла из приемной. Помогая старухе спускаться по лестнице, они наперебой призывали друг друга к осторожности. Все были печальны, удручены, но нисколько не раскаивались в том, что так поступили.

Затем из кабинета консула вышел молодой человек с беретом. Он бодро заявил, что ему отказано в визе, так как у него была судимость за подделку векселя, и весело сбежал по лестнице. И вот назвали мое имя. На минуту мне вдруг почудилось, что все потеряно. Может быть, в кабинете консула уже сидят полицейские и ждут меня, чтобы арестовать. Я успел даже четко продумать, как выбраться из этого здания прежде, чем на меня наденут наручники. Если мне удастся выскочить на улицу, я уж как-нибудь удеру от них – отсюда недалеко до каморки Надин.

Но оказалось, что ничего не потеряно. Паульхен явно пересилил себя и выдал своему коллеге отличную рекомендацию. Гордость победила в нем другие чувства. Я имею в виду гордость от сознания, что он определяет репутацию людей, что в его власти давать советы консулам. Впрочем, эта характеристика являлась, собственно говоря, некрологом. Написанная Паульхеном бумага уже не могла ни порадовать, ни оскорбить покойного Вайделя, который и при жизни-то был высокомерен и молчалив.

Меня же вежливо провели в соседний кабинет, где выполнялись последние формальности с людьми, получившими разрешение на въезд в Соединенные Штаты.