Читаем TRANSHUMANISM INC. полностью

Лента была такая длинная, что напоминала китайского дракона на палках — вроде тех, которых носят по Китай-городу на восточный Новый год. И держало ее не меньше десяти человек — но все равно на расшифровку символа (б) не хватило места. Впрочем, все и так знали.

— Здесь Дух дышит, — сказала Няша.

— Какой?

— Святой слэш русский, — ответила Няша. — Как в сказках…

Иван поморщился, но решил не возражать.

— А почему, кстати, вас называют «сердобол-большевики»? — спросил он, кивая на кумачового дракона. — Правильно ведь будет «сердо-большевики». Или «сердоболы». Получается, «б» два раза расшифровывают.

— Хорошее слово не грех и повторить, — улыбнулась Няша и чуть сжала ладонь Ивана. — Смотри уже… Начинают…

Иван поднял глаза на экран.

Там появилась картинка — улан-баторы, сердобольская конная гвардия, оставшаяся после парада. Красные шелковые халаты. Шлемы с длинными красными хвостами. Грозно и красиво.

Уланский строй стоял совсем рядом, на Красной площади — и Иван понял, откуда долетало конское ржание. Камера снимала всадников с точки ниже человеческого роста, и строй нависал над зрителем. Над шлемами видны были белые зубцы кремлевской стены.

Оркестр заиграл веселый и страшноватый военный марш — одну из тех мелодий, под которые люди, верящие в распятого бога, ходили когда-то на рандеву с картечью. Задолго до чипов. Задолго до банок. Задолго до карбоновой эры. Как свежо, должно быть, было на земле! От живших тогда остались только битые артефакты да кости, а музыка словно вчера написана, и до сих пор от нее томится и вздрагивает сердце. Кажется, вот прямо сейчас откроются раззолоченные двери — и то ли мазурку танцевать, то ли в бой…

— Тотлебен, — прошептала Няша.

— Тот — это какой? — спросил Иван.

Няша засмеялась.

— Музыка так называется.

Строй улан разделился, и в просвете возник розовый как заря мавзолей — наш трижды отстроенный заново храм, как пели в сердобольском гимне. Трибуна была еще пуста, но на брусчатке перед караулом уже стояла вереница конных лафетов, затянутых красным шелком.

Экран переключился на камеру дрона, висящего у дверей мавзолея. Они открылись, и заиграла другая мелодия — тоже военная, но уже гораздо более конкретная, без всякого намека на мазурку.

— Марш Преображенского полка, — сказала Няша.

Четверо гвардейцев бережно вынесли на скрещенных палашах хрустальную банку с плавающим в зеленоватой жидкости мозгом — и поставили ее на лафет. Дрон спикировал к банке, чтобы дать крупный план.

— Ленин! — объявил над площадью диктор. — Великий Ленин, чей мозг продолжает жить с нами и сегодня — в наших мечтах и надеждах, в нашем запредельном евразийском хотении справедливости, воли и правды!

Первый лафет тронулся, и сразу же в дверях появилась следующая четверка с палашами. По их напряженным лицам было видно, что этот груз тяжелее.

— Сталин! — пророкотал диктор. — Из-за вредительства контрреволюционных элементов, проникших в партию, его мозг не сохранился, но мы гордо возрождаем его в виде гранитного символа… Рисунок извилин восстановлен по материалам вскрытия…

Дрон дал крупный план другой банки, где покоился грубовато высеченный из розового гранита мозг, залитый чем-то желтым.

— Камню не нужен бальзамический раствор, — продолжал диктор. — Микропамятник гению человечества плавает в вине «цинандали», которое вождь очень любил при жизни… Символ величия в символе радости, разве это не прекрасно? Как и Ленин, Сталин живет в наших сердцах…

Лафет с «цинандали» тронулся, а в дверях мавзолея уже появилась новая четверка гвардейцев с палашами…

— Босой, туман нужен?

Услышав слово «туман», Иван от неожиданности даже выпустил Няшину ладонь — и отвлекся от трансляции. Няша, похоже, ушла в сопереживание так глубоко, что ничего не заметила. «Босой» означает, что сапоги не сердобольские. Ну да, есть такой грех…

Рядом стоял молодой сердобол с изможденным лицом. Курильщик, понял Иван, причем заядлый. У таких хороший продукт.

— А с чего ты взял, что я туман ищу?

— Ежик ежика чует, — ухмыльнулся сердобол.

— У тебя какой?

— Иранские спички.

Одноразовые вейпы, расшифровал Иван. На одну тягу. Самый крутой стафф. Надо брать на все, такой редко бывает.

— Пошли, — сказал он.

— Давай я сюда принесу, старшой велел не палить телегу. Сколько тебе?

— Почем?

— По семь боливаров.

— Давай пять штук. Нет, семь.

— Ты как платить-то будешь?

— С кукухи на кукуху норм?

— Норм. Только тогда бабе перечислишь, я с собой приведу. В случае чего — платил авансом за будущие интимы.

— Понял, — осклабился Иван.

Опасения окончательно отпустили. Все происходило по обкатанной схеме. В универе иранские спички продавали по пятнадцать, в лучшем случае по двенадцать. Вот, значит, где их берут…