Читаем TRANSHUMANISM INC. полностью

Сасаки-сан по очереди подключился к ним через свою сакудо. «Канатная дорога» транслировала легкое опьянение — и полностью отсутствующий эмоциональный фон. Как будто он вслушивался через стальные горошины-наушники в вечную тишину. Это было величественно и даже жутковато.

— Стазис! — скомандовал Сасаки, и горпины послушно сложились в транспортировочную позу в своих собачьих коробках. Но он мог поклясться, что перед этим они успели обменяться коротким внимательным взглядом… Ну да, в них уже стояли боевые чипы.

Это будет интересный поединок, подумал он.

Но на следующий день он почему-то решил посмотреть схватку дома на планшете — такое решение выкристаллизовалось ночью. Возможность была: у одного из якудз возникли проблемы с зеркальным секретарем, организовали защищенный канал — и Сасаки разрешили подключиться.

Клуб был полон. Сасаки прежде не видел такого количества зеркальных секретарей в одном месте — они полностью занимали первый и второй ряд вокруг октагона. Пришли зеркала всех важных якудз, и не только их: подобного события не мог пропустить никто. В зале сидело даже несколько гайджинов в зеркальных очках. Никто не знал, чьи это секретари. Мичико тоже была в зале — сидела в последнем ряду в стилизованной шелковой матроске.

Зеленая Кадзиро и красная Миямото должны были драться без лат и шлемов — это Сасаки-сан одобрил, так все и было на Лодочном острове. Но команда Мичико внесла в ритуал не согласованные с ним новшества.

Тян не просто вышли на арену с поклоном, как подобало бы воинам. Нет.

Они профланировали в октагон в трусиках и бюстгальтерах, а потом встали на четвереньки и, словно собаки на выставке, совершили на арене несколько кругов позора, иначе Сасаки не мог это назвать. Зеленые огурчики и киви на трусиках у Кадзиро, клубнички и вишенки на трусиках у Миямото.

Но позорище на этом не кончилось. По хлопку кого-то из секундантов горпины замерли, и в октагон залезли сразу восемь или десять зеркальных секретарей. Они принялись щупать неподвижно стоящих по-собачьи горпин, причем некоторые нюхали подмышки и промежность, цокая при этом языком, а другие осторожно засовывали пальцы под трикотаж, перед тем как попробовать их на вкус — будто гурманы, совершающие сложный ритуал с пробкой из винной бутылки.

Сасаки не удивлялся. Якудзы, несмотря на консервативность сообщества, старались идти с эпохой в ногу — почти у всех секретарей в носу стояли сенсоры запаха, передававшие в баночный мозг сложную оцифровку. Говорили, правда, что запахи транслируются грубо, и тех нюансов, которые чувствует сам секретарь, хозяин не ощутит — так, зайдет лишний раз в рыбную лавку. Но все равно в подобном опыте была подлинность живой жизни, и Сасаки понимал баночников хорошо. Не понимал он другого — зачем было совмещать поединок двух великих бойцов с этой легкодоступной в любом борделе процедурой.

Это объяснила Мичико, обратившись к гостям с короткой речью на английском.

— Уважаемые патроны! Мы знаем, как важны для вас история и дух страны Ямато. Вы не просто ценители японской культуры, вы ее последние настоящие носители и спонсоры. Это высокое зрелище создано специально для вас как окончательное ультимативное воплощение всего японского — нечто настолько глубоко пронизанное национальным духом, что раньше оно могло существовать исключительно в виде цензурированной манги. Но сегодня история оживает — и дух древности входит в два прекрасных юных тела, живую подлинность которых вы только что проверили сами. Мы с гордостью представляем вам Миямото Мусаси и Сасаки Кадзиро!

Было стыдно, конечно, слышать подобные пошлости о японском духе от фальшивой японки, даже не говорящей на своем языке. Но в чем-то она была права: соединить мангу с воинским мастерством в теле безмозглой комфортной тян — в такой икебане была прелесть…

Пока зеркальные секретари обнюхивали горпин, а Мичико говорила пошлости, Сасаки-сан раздуплил экран планшета и проверил тотализатор. Примерно шестьдесят процентов ставок было на Мусаси, сорок — на Кадзиро. Ну да. Именно так он и предполагал, что честно отразил в своем прогнозе. Оставалась еще пара минут, чтобы сделать ставку самому.

Сасаки-сан вдруг ощутил горечь — и странную легкость. Свободу от всего. И это было настолько прекрасное чувство, что, не давая себе опомниться, он сделал ставку: все, что есть на текущем счету — на «зеро». На ничью.

Ничья была практически исключена. Даже если тян поразят друг друга насмерть, чье-то оружие коснется тела соперницы чуть раньше. Хоть на долю секунды — и это будет победой. Во всяком случае, для тотализатора.

Но Сасаки чувствовал, что впереди очень необычный поединок, и думал не о деньгах. Ему хотелось предстать перед вызванными духами настоящим самураем, из всех возможностей бестрепетно выбирающим смерть. Хотя бы смерть банковского счета. Сасаки-сан как бы говорил древним призракам: «Я сжигаю свои деньги, благородные души, чтобы они стали прахом под вашими легкими стопами… Простите мою непочтительность…»

В октагон внесли оружие на длинных бархатных подушках.