Племенные сообщества, не имеющие государства, не признают и различий между армией и народом. У таких сообществ нет армии, а точнее, они сами и есть армия. В этом отношении они не отличаются ни от греческих городов-государств, ни, если брать пример из современной жизни, от различных террористических организаций, которые сегодня сражаются друг с другом в Ливане, Шри-Ланке или Абиджане. В этих случае правильнее говорить не о солдатах, а о воинах. Поэтому во многих языках – например, в языке племени масаи или наречиях североамериканских индейцев – слово «воин» означает просто «молодой человек». Как видно из приведенного сравнения с террористическими организациями, примитивная природа племенных сообществ вовсе не означает, что они не имеют отношения к настоящему. Скорее уж они имеют отношение к будущему, возможно, даже в большей степени, чем мир государств, к которому мы привыкли.

<p>Возрождение конфликтов низкой интенсивности</p>

Если приведенные здесь рассуждения справедливы, то тринитарная война не есть «война с большой буквы», а лишь одна из ее многочисленных форм. Она даже не самая главная из этих форм, поскольку появилась лишь после Вестфальского мира, несмотря на существование некоторых аналогов в более ранние периоды истории. Тринитарная война, основанная на идее государства и различении правительства, армии и народа, была неведома большинству обществ на протяжении всей истории. Если бы кто-нибудь попытался объяснить ее членам этих обществ, вероятно, они поняли бы ее не больше, чем идею современной корпорации (кстати, оба этих понятия зародились в одно и то же время). Поскольку то, как ведется война, вытекает из понимания ее природы, – проблема отнюдь не чисто теоретическая. Например, в великую эпоху колонизации примитивные племена Африки и Океании не могли постичь, почему солдаты в красных мундирах рискуют своей жизнью ради какой-то великой заокеанской женщины-вождя, живущей невообразимо далеко. Поскольку они не могли этого понять, то полагали, что подлинная цель завоевателей – простой грабеж, и вели себя с ними соответственно, получая в ответ такое же обращение.

Разумеется, можно соглашаться с современными специалистами по политическим наукам – подчеркну, что не с самим Клаузевицем – и полностью отождествлять войну и государство. Эта линия рассуждения приводит к выводу: там, где нет государства, никакое вооруженное насилие не является войной. Однако в результате такой произвольной классификации вне поля зрения остается огромное большинство когда-либо существовавших обществ, включая не только «примитивные», но и некоторые из самых высокоразвитых, начиная с Афин времен Перикла. Что еще хуже, уже в недавнем прошлом такие взгляды не позволяли воспринимать всерьез конфликты низкой интенсивности, пока не становилось слишком поздно. В Алжире, во Вьетнаме, не говоря уже о Западном береге реки Иордан, первые сравнительно небольшие волнения сначала воспринимались просто как бандитизм, который «силы правопорядка» могли достаточно легко подавить. По причинам как практического, так и теоретического характера представляется гораздо более разумным принять прямо противоположную линию рассуждений. Если и стоит выбросить за борт какую-то часть нашего интеллектуального багажа знаний, то уж точно не всю известную историю, а скорее данное Клаузевицем определение войны, мешающее нам понять ее.

Однако оставим историю и обратимся к настоящему, а также попытаемся заглянуть в будущее. На мой взгляд, мир Клаузевица стремительно устаревает и уже не дает нам подходящей точки отсчета для понимания войны. Современный нетринитарный конфликт низкой интенсивности своим происхождением отчасти обязан Второй мировой войне. Считается общепризнанным, что необычайно жестокие немецкие и японские оккупационные режимы нарушали принятые нормы этики. Поэтому народ был вправе восстать, несмотря на то, что его армия капитулировала, а правительство сложило свои полномочия. Этот принцип, поддерживаемый союзниками по антигитлеровской коалиции, пустил корни. и очень скоро он обернулся против тех, кто первоначально его поддерживал, так как привел к умножению числа войн, ведущихся негосударственными образованиями, вплоть до того, что ни один из имеющихся в современном мире вооруженных конфликтов – двадцати или около того – не описывается традиционной моделью тринитарной войны.