Читаем Трамвай мой - поле полностью

Дорогой сэр, чтобы понять жизнь моего отца, надо знать и понимать Россию немного больше, чем это свойственно Вам. И вообще, не пристойнее ли для Вас было бы оставить Россию русским?.. Ради бога, а?..

Вы мудак, милостивый государь – господин Маккомб. Вы мудак! А мой отец свят и неприкосновенен! И всё… И всё… И всё…

Стала притчей во языцех

наша русская тоска,

не напиться – так казниться,

душу выскоблить дотла…

Послушай, Розалия, твой дружок Маккомб атакует меня с истово ослиной настырностью и, как я понимаю, благодаря твоим наущениям. Уймитесь оба!

Послушай, Розалия. Послушай мой рассказ об отце. Я не буду кривить душой, не буду многословить и суетиться. Я расскажу тебе спокойную правду – правду, пришедшую ко мне с досадным опозданием, но тем не менее свободную от моей субъективной воли, выдумки или нажима.

Я не помню чувственной связи с отцом, чувственной в том смысле, в какой она была с матерью, – сыновней связи. Возможно её и не было. Я не хочу сказать, что я не осознавал себя его сыном, – в том-то и дело, что осознавал, преимущественно осознавал, но никогда не жил по отношению к нему в стихии бессознательной животной сыновности, той животной единокровности, которая присуща всем живорождённым тварям. Присуща неизбежно, по самому факту рождения.

У меня, повторяю, этого не было, или я просто не помню этого – что, в сущности, одно и то же.

Почему так случилось, я не знаю, но я всегда ощущал некоторую отдалённость его от нас – меня и матери. Оппозиция “мы – он” вошла в моё сознание сызмальства, и ничто не подсказывало задуматься над её противоестественностью.

Сейчас очень модно объяснять всё с помощью Фрейда, хотя, по моим понятиям, сей гениальный муж, как, впрочем, и любой другой гений, был по-своему достаточно ограниченным человеком. У меня есть друг, который всю жизнь с неприязнью относился к матери, зато отца обожал и боготворил с пелёнок. Что касается меня, то я не испытывал никогда ни малейшей неприязни к отцу, тем более – ненависти, и уж наверняка никогда не ревновал его к матери.

Я всегда пыжился понять его, вслушаться, заглянуть изнутри, подсмотреть в щёлочку. Он был для меня другой планетой. Его долгие рассуждения, сама логика казались чужими, не от мира сего и скорее раздражали, чем увлекали. Иногда вызывали сочувствие, но тоже какое-то отстранённое, сочувствие со стороны, как – к нищему страннику.

Вообще говоря, “сторона”, “странник”, “странный” – наиболее точные координаты его облика, судьбы, натуры – всей его жизни. Насколько я могу судить (а я могу теперь судить, должен, обязан), он был человеком высокой одарённости и страсти, а оказался на обочине жизни, на краю, в стороне. Друзей у него почти не было, карьера не состоялась, семья не сложилась. В нём всегда жила жажда родства, близости, понимания, отклика, но ни мать, ни я, ни его рано выжившая из ума сестрица никак не могли его удовлетворить.

Ведь что выходило? Мать любила его, хотя, если быть точным, слово “любила” несколько из другого ряда. Не любила, а была ему по-рабьи преданной. Преданной до невероятности, до умопомрачения, до какой-то нечеловеческой, кошачьей исступлённости и слепоты. И в то же время между ними была стена, их разделяло несоответствие температур, несовместимость душевных контекстов, несоизмеримость миров.

Мать не понимала его. Стоило ему что-то ей выговорить, за что-то укорить, как она тут же замыкалась, становилась чужой и холодной, не переставая, однако, быть при этом его тенью, его покорной рабыней, кошкой. Разумеется, это приводило его в совершенное неистовство. Неистовство, в котором не было ни злобы, ни злости. Только отчаяние.

В отличие от матери, я не любил его. Зато понимал. Не умом понимал, не чувством, а какой-то метафизикой единого котла и мясорубки… Инстинктом, догадкой, уколом, узнаванием его в себе. И даже не “его в себе”, а просто узнаванием. У Цветаевой есть образ: “круговая порука сиротства”? Вот этой порукой, вот этим кромешным (куда ни ткнись) ощущением всеобщей обездоленности я его понимал. Понимал и злился, как зверёныш, и не хотел понимать. Что он лучше других?

Я не был добрым, и никто из нас не был добрым. Тупой, ничтожный вопрос, фразочка из дешёвой коммунальной морали – что, он лучше других? – во всём нас оправдывала. А человек должен быть лучше других, он всегда лучше других, по крайней мере в глазах близких и друзей. И если это не так, то с нами что-то случилось, ибо не можем же мы жить по законам стада. Не можем же?

Отец не мог. Он на самом деле был лучше других. Иначе ничего не понятно, ничего не выходит.

Представь сама. Сын потомственного дворянина, члена Союза Михаила Архангела, прослывшего черносотенским, выходец из глубоко религиозной православной семьи, выпускник двух университетов, женится на зачуханной еврейской мещаночке и остаётся верен ей по гроб. Почему?

Она красива? – Нет. Образованна? – Нет. Умна? Богата? – Тоже нет. Нет, нет и нет. Миловидная запуганная душечка. Всё.

Так почему же?

А вот потому. Потому именно и женился на ней, что был таким, был русским аристократом, был мучим русской совестью.