Читаем Трали-вали полностью

– Женька, Жека, товарищ Тимофеев… ты не прав. Что было – то прошло, запомни! Звезда долго не горит! Как спичка, чик, и всё… – покрутив глазами в поисках дополнительных аргументов, Константин Саныч неожиданно набирает полную грудь воздуха и вполне приличным баритоном поёт на весь пивбар. «Песня грустная такая слышится далёко где-то, на лице снежинка тает вот она была и нету…» Люди с кружками в руках замерли, внимательно слушают: концерт, как-никак, бесплатное развлечение. Или отповедь, или своеобразное резюме в миноре. Товарищ старший прапорщик обрывает сольный кусок, и трибунным голосом взывает. – Понял! Вот она была и нету… Нету! Понимаешь? – многозначительно сверлит при этом тоже пьяным пальцем воздух перед Женькиным носом. – Другие времена, дорогой мой, потому что… Перестройка! Проверка всех качеств страны, общества, на взаимовыручку, на порядочность – олигархи не в счёт! – волки позорные, я б их!.. – Хайченко демонстрирует присутствующим крепко сжатый кулак и соответствующее намерениям злое лицо. – Вот… Что ещё? Всё! – лицо его на этом мягчеет, глаза становятся мечтательными, дружескими, не сказать отеческими. – Да-а-а… Остальное только от нас… Только мы. Только музыканты: ты, я Кобзев, Мальцев, Валька Завьялов, все мы, как один… Нам задирать нос нельзя… не наша стратегия… Мы музыканты!.. Не то время… Перестройка… мать её…

– Она уже прошла, Константин Саныч, она проехала…

– Вот-вот, я и говорю…

– О чём вы говорите? Не спорьте, чуваки, – энергично, жестикулируя, мимо темы въезжает Леонид Чепиков. – При Запорожце, я говорю, лучше было. Ой, хороший мужик был. Да! Хороший! В Стокгольм с ним ездили… О-о-о, я помню, как он там дирижировал! Гергиев со своими кривыми руками и ногами отдыхает. Никогда не забуду нашего Запорожца… Толковый дирижёр был! И мы тоже… Зря нас, чувак, бросил…

– Не чувак он, а батя, отец, – перебивает Валентин Завьялов. – Потому что толковый был, не чета этим…

– А я и говорю, – соглашается Чепиков. – толковый дирижёр был, а вот ушёл… А зря. А щас смотри, генерал-генерал, а к нам приезжает… Обратно просится, да. А хрена ему… Мы не возьмём. А нечего было уходить от нас… Мы предателей не берём. У нас другой дирижёр теперь есть, ещё и лучше… Лейтенант! Во!.. Салага!

Музыканты военного оркестра: Валька Завьялов, Женька Тимофеев, Лёха Чепиков, Константин Саныч Хайченко, Гарик Мнацакян, Женька Трушкин и Вован Трубников, после работы, как иногда с ними бывало, переодевшись, собрались в привычном, удобном для себя, давно знакомом пивном-кафе… Что неподалёку. По уважительной причине сегодня отсутствовали только Мальцев и Кобзев. Раньше бы это уличное сооружение назвали брезентовой армейской палаткой, по форме и по размерам, теперь это пивные палатки. Полно таких по Москве. Похоже швейное ведомство министерства обороны удачно для себя перестроилось – раньше шили армейские палатки – теперь пивные. Нормально, Григорий? Отлично, Константин! Наливай! И идти никуда не надо. Двадцать метров прошёл – она – пивная, за угол завернул – другая… Маленькая палатка – захады, дарагой, – малый бизнес. Большая палатка – захады, гостем будэшь, – большой бизнес. Музыканты сидели в большой.

Хорошая штука – сервис, удобная, и за очередной бутылкой «Клинского» гонца посылать не надо – всё рядом. Они же в палатке с торговым знаком этого самого «Клинского» и сидят, лучше некуда. Глаза поднял, лучше руку, и всё, официант тут как тут – повторить? «Да, давай, сынок, тащи…»

И закуска, естественно, и пиво, и водка…

Да, сегодня получилось с прицепом. А, извините, повод потому что. Разлад в оркестре. Раскол. Разброд и шатание. А всё из-за лейтенанта. Обидел их. Весь оркестр обидел. Всех музыкантов. Взял и сказал: «Вы не лучшие!», то есть они никто…

– Я не пойму – из-за чего это он? – злился Валентин Завьялов, прилично уже принявший. В принципе, все они были в одной где-то кондиции. Легко поэтому понимали друг друга, легко и поддерживали, когда надо морально, когда надо физически. Мужское братство потому что. Вот! Беседа лилась рекой. Может, не всегда плавно, когда и с порогами. Да и какая, извините, это река, если без порогов, вы уже в море, значит. А вам это надо? Нам это не надо. Наши музыканты чётко держались берегов. Чётко. – Я что ли киксую когда? Или оркестр весь? Нет… На работу опаздываю? Нет. Почему же мы – никто? Почему?

– Он не про это говорил. Ты подумай!.. Я понял, – ставя бокал и вытирая губы, заявил Лёва Трушкин. – Он говорил о душе нашей, человеческой…

– А что с ней? У него или у нас? Уточни… – тяжело наваливаясь на стол, потребовал Чепиков. Леонид который. – Нет, ты уточни…

Завьялов не слушал, он морщил лоб, старался главную нить не потерять, как за ускользающим колобком между кружками пробирался…

– Я, как мы сдали пацанов в приют, или куда там, – с трудом выговорил он, – места не нахожу… Да! Вот здесь всё бродит в душе, и бродит… – Завьялов скорбно указал почему-то на голову.

Товарищи, глядя в указанном направлении дружно не согласились…