Читаем Трагедии Расина полностью

Значительно сложнее вопрос о том, как соотносится нравственная и политическая идея трагедии с современной общественной ситуацией. Не подлежит сомнению, что политическая линия, принятая Людовиком XIV и получившая свою кульминацию в девизе: "Государство - это я", давала повод для широких аналогий с императорским Римом. Однако официальным историческим прототипом "короля-солнца" был идеализированный образ Августа, а отнюдь не его сомнительных в моральном отношении преемников. Поэтому было бы бесполезно искать в "Британике" прямых сопоставлений или намеков на версальскую действительность. Такие попытки делались, но обнаружили свою несостоятельность. "Агриппина - не Анна Австрийская, так же как Британик не Филипп Орлеанский, а Нерон - не Людовик XIV", - пишет современный исследователь творчества Расина. {Ibid., p. 190.} Перекличка с современностью присутствует в трагедии в более общем аспекте: описание раболепного двора и его пороков, продажного сената, в особенности же фигура циничного фаворита Нарцисса с его макьявеллистическими сентенциями и проповедью политического аморализма явно были ориентированы на современные отношения и нравы французского двора. Несомненно одно: Расин был весьма далек от оптимистических иллюзий Корнеля, написавшего в разгар жестоких репрессий кардинала Ришелье свою трагедию "Цинна, или Милосердие Августа". Решительность, с которой молодой король взял бразды правления в свои руки и расправился с всесильным суперинтендантом финансов Фуке, оставляла мало поводов для такого рода иллюзий. И когда Нерон с раздраженьем говорит Бурру:

Так что же, быть всегда в плену, в порабощенье

У плебса римского? Он утром любит нас,

А вечером, глядишь, его восторг угас...

(IV, 3)

то это достаточно близко перекликается со словами Людовика XIV: "Я знаю, что меня не любят, но мне нет до этого дела - я хочу царствовать с помощью страха". {Ibid., p. 191.}

"Британика" нельзя рассматривать ни как "урок царям", ни как прямое обличение реального монарха - в этом случае вряд ли он заслужил бы то высочайшее одобрение, которое решило дальнейшую судьбу пьесы. Но эта трагедия по-новому поставила политическую проблему и подготовила самого Расина к тем гораздо более радикальным ее решениям, которые он много лет спустя дал в своей последней трагедии "Гофолия".

5

Всего один год отделяет "Британика" от "Береники", написанной также на сюжет из истории императорского Рима, и всего 25 лет отделяют правление Тита от первого преступления Нерона. Однако эта новая трагедия Расина по своей центральной идее и художественной структуре контрастно противостоит предыдущей.

Необузданному в своих страстях и пороках тирану противопоставлен идеальный правитель, жертвующий своим личным счастьем и любовью - чистой, высокой, ничем не запятнанной - во имя соблюдения правовой идеи, осознаваемой как непреложная нравственная норма. Препятствие, стоящее на пути союза Береники и Тита, реально только в сознании высоконравственного монарха. Для Тита морально невозможно нарушить закон, запрещающий римскому императору брак с иноземной царицей, хотя этот закон представляется ему неразумным. И так же невозможно для него своей властью или, вернее, произволом отменить неугодный закон, признанный и чтимый народом, хотя так не раз поступали его предшественники - Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон. При этом не угроза народного возмущения удерживает Тита, не боязнь потерять престол, а страх и отвращение к тем нравственным компромиссам, которыми придется, быть может, со временем заплатить за нарушение закона:

Когда обычаев отцовских оскорбленье,

Быть может, вызовет опасные волненья,

Придется силой мне свой выбор утвердить,

А за молчание народное платить.

Кто знает, что с меня потребуют за это?

Какой лихой цены?..

(IV, 5)

Идея правовой нормы, общезначимой силы закона, которому равно подчиняются и монарх, и народ, может существовать только в своей абсолютной целостности и неприкосновенности. Всякое нарушение ее, пусть даже в отдельном единичном случае оправданное - Береника добродетельна, достойна всеобщей любви и уважения, - все равно повлечет за собой цепь других нарушений, более зловещих, и в конце концов рухнет само понятие права и закона. Какой разительный контраст с макьявеллистическими рассуждениями Нарцисса в "Британике"!