Читаем Товарищи полностью

Был еще один в машине человек, но он всю дорогу так и проспал в углу заднего сиденья. Убаюканный покачиванием рессор, не слышал ни выстрелов, ни того, о чем разговаривали Рожков и Луговой. Счастливым свойством обладал старший лейтенант Жук — мгновенно засыпать в машине. Бормочет мотор, за окнами отлетающая назад мгла, бегут впереди фары но дороге. На рессорах покачивает, как на волнах.

Внезапно сразу за волнистым гребнем открылись огни. В бурунной степи горели сотни, а может быть, тысячи костров. Снопы искр летели в небо, задернутое пеленой густого тумана и дыма. Ветер приносил оттуда запах горелого курая.

Луговому был уже знаком этот запах. Сквозь стекло машины он всматривался в степь, с тревогой думая, что туман к утру должен будет развеяться, а вот по дыму костров, если их к тому времени не догадаются затушить, легко будет с воздуха обнаружить скопление людей среди бурунов. Он уже видел такие же черные искры, улетающие в небо. Они ворошат в его сердце воспоминания, возвращая назад к тем дням и ночам, когда в дыму и в пыли тащился он со своим эскадроном по дорогам отступления.

5

Его эскадрон отступал тогда по шляху, тесно зажатому с двух сторон крутыми берегами пшеницы. Она уже достигла той поры зрелости, когда колос ломится, гнется к земле, осыпая тяжелые зерна.

Катились пушки, скаты машин впечатывали в черную пыль чешуйчатый след, лошади роняли хлопья мыла. Луговой приказал казакам вести их и поводу. Скрипело кожаное снаряжение, погромыхивали котелки, звякали подковки на подошвах сапог.

Когда на северной окраине неба появлялись черные точки, люди с лошадьми уходили с дороги и, смяв пшеницу, ложились на землю. Земля отдавала лязгом, грохотом, звоном. Заслоняя небо, проносились над степью черные тени, резкие и частые звуки секли воздух. Как скошенная невидимой косой, рушилась на землю пшеница. Там, где она рушилась, люди не вставали уже.

Когда самолеты улетали и в небе таял сверлящий звук, те, кто остался в живых, выходили на дорогу, строились, двигались дальше. Опять звенели над ними жаворонки, пахло пшеницей и полынью. Стоял пронизанный знойной синью июль 1942 года.

Вдруг всплескивался где-нибудь крик:

— Танки!

И будто подхваченные ветром, люди, смешав ряды, опять бежали от дороги в стороны, ныряли в пшеницу, расползались ящерицами по ямкам. Луговой с пистолетом в руке выскакивал им наперерез, поворачивая лицом на север и на запад.

— Ты куда бежишь? — яростно тряс он за воротник гимнастерки бледного широкогрудого бойца. — Ты же тракторист, а это машина. Разве не понимаешь: ма-шина!

Две маленькие, приставшие к эскадрону пушчонки вертелись, как на стержнях. Повернутые к фронту, они через минуту обращались в тыл. Связные докладывали Луговому:

— Бронемашина на фланге!

— Просочились мотоциклисты!

— Десант на танке!

Командиры взводов жались к командиру эскадрона, у всех в глазах застыл один и тот же вопрос, но Луговой отводил глаза.

— По местам! — кричал он незнакомым самому себе голосом. — Пулеметы зарядить бронебойными!

Щелкали арапники, гудели постромки, блестели конские крупы. Ехали на арбах, на бричках, шли пешком отягощенные сумками и мешками женщины. Задрав хвосты, шныряли в пшенице телята. Кобылица рыдающим голосом звала отбившегося от нее жеребенка.

— По хлебу?! Я тебе! — грозил арапником женщине, съехавшей с дороги верхом на буренке, чабан, прикрывший от солнца голову гигантским листом лопуха.

Колыхались брезентовые крыши над арбами. Выгибая шеи, двигалась элита конезаводов, за нею везли в мажарах овес, тракторы тянули на прицепах тюки сена.

«Весь Дон тронулся, — охватывая взглядом степь, думал Луговой. — Нет, надо пропускать беженцев вперед. Нельзя воевать, когда женщины и детишки рядом».

Пшеница, струясь, волнами спешила вслед. Только начали убирать ее и тут же бросили, в желтом половодье сиротами стояли одинокие копны.

— Жечь! — приказывал Луговой.

С седел соскакивали кавалеристы, рассыпавшись по черноуске, ставили зажигательные шашки. Над пшеницей занимались дымки, синими вспышками озарялась степь.

Молоденький, рябоватый казак поставил шашку и уже стал возвращаться на дорогу к своему коню, но потом, как что-то вспомнив, побежал обратно, упав на колени и ползая, стал тушить ручейки огня.

— Ты что делаешь? — спросил у него за спиной Луговой.

Казак поднял на него полные слез глаза.

— Так пшеница же… — рвущимся голосом сказал он.

— Жечь! — отворачиваясь, повторил Луговой.

Начинались сумерки. Гудела охваченная огнем пшеница. Медленно оседала гарь.

6