Иван Скворцов-Степанов

Торбеевский идол

И. И. СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ

Рисунки В. Фекляева

Обложка Е. Ванюкова

О Скворцове-Степанове Иване Ивановиче

(1870–1928)

1917 год. В России рабочие и крестьяне поднялись против царя. В Петрограде взяли власть в свои руки.

В Москве комендант Кремля отверг требование рабочих сдаться и оставить Кремль. В ночь на 28 октября в Моссовете собрался Военно-революционный комитет. Наступила тишина. Как быть? И вдруг раздался голос: «Кто боится смерти, пусть покинет это здание!» Эти твердые, решительные слова произнес Скворцов-Степанов Иван Иванович — смелый революционер-ленинец.

Большевики выбили контрреволюционеров из Кремля, Москва навсегда стала советской.

Двадцати одного года, оставив преподавательскую работу, Скворцов-Степанов стал вести революционную пропаганду среди рабочих. Он много раз арестовывался и ссылался то в Тулу, то в Восточную Сибирь, то в Астраханскую губернию.

Скворцов-Степанов много сил отдавал партийной работе, но всю жизнь упорно учился; самостоятельно овладел иностранными языками и приобрёл в самых разнообразных областях глубокие знания. Это был широкообразованный человек. Он перевёл с немецкого языка на русский три тома «Капитала» К. Маркса и многие другие работы К. Маркса и Ф. Энгельса.

Скворцов-Степанов написал специально для рабочих очень интересную книгу об электрификации, был автором статей по вопросам истории, экономики, естествознания, антирелигиозным. В. И. Ленин высоко ценил Скворцова-Степанова и как стойкого революционера, и как автора книг, статей для рабочих.

В этой книге мы печатаем рассказ И. И. Скворцова-Степанова о жизни ребят села Торбеева до революции, а также отрывки из антирелигиозной статьи «Почему падает вера и нарастает безверие».

Торбеевский идол

Это было давно, много-много лет тому назад.

Но и теперь так бывает.

Мы жили дружной гурьбой: шести-семилетние малыши и ребята десяти и двенадцати лет.

Все мы порядочно побаивались Кости, сына торбеевского протопопа[1]. Мы его старались задобрить и давали ему то конфетку, то пряник.

Он относился к нам свысока, как к неразумным созданиям. В наши игры он не мешался, но иногда откалывал с нами злостные шутки.

Особенно памятен мне один случай.

Это было на исходе зимы. Снег начинал таять. Мы разделились на партии и осыпали друг друга жестоким градом снеговых бомб. Общими силами скатывали снег в огромные глыбы. Пытались лепить фигуры людей и животных.

Это дело шло плохо: у нас не хватало выдержки и искусства. Мы не успели слепить ни одного порядочного истукана. Только что сделаем грубые ноги, туловище, руки и голову — как уж кто-нибудь налетит и одним ударом лопаты разрушит наше творение.

Костя, посмеиваясь, остановился против нас и о чём-то задумался. А потом начал командовать нами.

Мы расчистили место перед крыльцом. Затем скатали две снеговые тумбы и поставили их на расчищенном месте. На эти тумбы с великим трудом, пригласив на помощь соседей, водрузили громадный снеговой ком. Костя работал с лопатой, пришлёпывал, прихлопывал, отбивал в одном месте, надбавлял снегу в другом. И скоро мы увидели, что получилось большущее человеческое туловище на коротких и толстенных ногах. Затем к нему были приделаны руки, шея, голова. Вместо глаз Костя вставил угольки, из мелких же угольков сделал огромные чёрные брови дугой.

Я не знаю, где теперь злой Костя. Но я ещё и теперь сохраняю глубокое уважение к его ваятельским[2] способностям. Ни раньше, ни позже я не видел такого ужасного и великолепного в своей чудовищности истукана. И ни одно скульптурное произведение других стран и народов не производило на меня такого жуткого и неизгладимого впечатления, как статуя, воздвигнутая Костей при нашем содействии. И, хотя я в свои поздние годы видел статуи и мессопотамских, и персидских, и египетских, и занзибарских богов, я до сих пор не могу отделаться от мысли, что ещё никогда и никому не удавалось создать такого исполинского и грозного бога.

В правой руке у истукана была увесистая дубинка, которую где-то разыскал Костя. Левая рука с растопыренными пальцами была угрожающе протянута вниз и вперёд. Каждый раз, когда я проходил мимо статуи, мне казалось, что эта рука тянется ко мне и вот-вот схватит за воротник.

Но самое страшное в истукане была его ужасная пасть: широкая, глубокая — казалось, в неё ушла бы вся моя головёнка. Из неё торчали ужасные зубы. Впоследствии я понял, что Костя где-то разыскал челюсти дохлой коровы или лошади, а может быть, собаки и с большим искусством приладил их к своему истукану. Но тогда я не знал, откуда взялись зубы, и в страхе думал, что они выросли у статуи так же, как у маленького Шурика прорезались мелкие зубки.