Читаем Томас Невинсон полностью

Я перешел в гостиную и поискал на редких полках альбомы с фотографиями, которые обычно о многом рассказывают, однако ни одного не обнаружил. Единственную фотографию в рамке я заметил еще раньше, но в присутствии Инес не проявлял к ней интереса, чтобы не выглядеть бестактным. Людям обычно непременно надо узнать, кто там да что, но я привык вести себя иначе. Зато теперь рассмотрел снимок очень внимательно: улыбающийся мужчина лет тридцати держит на руках примерно двухлетнюю девочку, которая пристально и недоверчиво смотрит в камеру. Скорее всего, это Инес с отцом, подумал я. Темноволосая малышка на руках у светловолосого мужчины. Было бы лучше найти фотографию Инес с матерью, которая в девичестве носила фамилию О‘Ди, если считать, что Инес Марсан – это действительно Оруэ О‘Ди. Фотография на стене была цветной, однако тусклый фон мало что объяснял. Дату определить было тоже трудно (я вытащил фотографию из рамки, но обратная сторона оказалась чистой), мелькнула у меня и другая мысль: а вдруг это тот мужчина, которому предназначались запонки, а девочка – их общая дочка? А вдруг у Инес Марсан есть дочка, но жизненные обстоятельства – скажем, сделанный добровольно выбор – заставили ее оставить девочку с отцом, как и сам я поступил со своей Вэлери в Англии, и теперь посылал им с матерью деньги, но предпочитал ничего о них не знать. Собственно, почти так же я поступил с Гильермо и Элисой, нашими с Бертой мадридскими детьми, с которыми вроде бы воссоединился, но скорее условно – а на самом деле в моей жизни для них никогда не было места…

Возможно, оба они, муж и дочь Инес Марсан, умерли, и с тех пор ее жизнь превратилась лишь в тень жизни, когда не остается ничего иного, как продолжать чего‐то ждать. Возможно, запонки были старинными и принадлежали отцу Инес. Если человек ничего не рассказывает о своем прошлом, про него легко выдумывать что угодно, ведь оно похоже на чистый и гладкий лист, как, скажем, и будущее, а не на любое прошлое, обычно сплошь покрытое шрамами и морщинами, а также надписями, которые невозможно стереть. В данном случае я мог принять отца за мужа, а мужа за отца – все было покрыто туманом, похожим на туман, опустившийся нынешним утром на Руан, – на туман, накликанный колокольным звоном или, наоборот, разбудивший городские колокола.

Я выглянул в окно и понял, что если Инес отправилась в церковь Святой Агеды или к Латинским вратам, то должна будет вернуться через мост, но я вряд ли ее там разгляжу.

В ресторане у нее имелся кабинет, где хранились все деловые бумаги, поэтому в квартире я не обнаружил ни документов, ни бухгалтерских книг, ни даже каких‐нибудь блокнотов. То есть рыться мне было особенно не в чем, поэтому я наугад взял с полки несколько книг и быстро пролистал страницы веером в надежде, что среди них хранятся фотографии или письма. Но мне опять не повезло, в первых ничего не нашлось, и я попытал счастья еще с несколькими. Как уже говорилось, если ты начал поиски, легко увлечься: “Ладно, еще немного, проверю еще одну, хотя бы еще вот эту полку”, – и увлечься настолько, что забываешь про время. В четырех или пяти книгах я нашел деньги – по нескольку тысяч песет в каждой, и задумался, а помнит ли она сама, куда их спрятала; кроме того, это указывало, что Инес не исключала возможности внезапного бегства, а впрочем, могло и ни на что не указывать. В итоге я просмотрел почти все книги – ее библиотека была весьма скромной и, судя по названиям, эклектичной.

Итак, Инес Марсан дома ничего не хранила. Что было очень странно, поскольку обычно все мы ведем себя иначе. Странно и подозрительно. В лучшем случае такой человек совершенно равнодушен к своему прошлому, а в худшем – старается уничтожить любые его следы, любую память о нем. И настоящая Магдалена Оруэ непременно избавилась бы от всего, что могло ее выдать. Только вот не осталось никаких следов и от прошлого Инес Марсан, хотя под этим именем она прожила довольно долго, оно ее, наверное, спасло и дало возможность существовать тихо и спокойно. А сам я? Если человек настолько сживается с маской и полной сменой личности, то иногда незаметно для себя затушевывает многое и в своей новой жизни, выдуманной и призванной его защитить; так индеец, убегая от врага, старается не оставлять следов и двигается бесшумно, на цыпочках, чтобы издали не была видна даже пыль, поднятая его резвыми ногами. Когда люди вроде нас шагают неспешно и степенно, на самом деле наши ноги всегда бегут. До самого последнего шага, который наконец‐то помогает нам покинуть этот мир и становится прощальным. Этот шаг – тоже бегство.