На сей раз Берта поставила утюг стоймя и выдернула шнур из розетки. Словно опасалась, что отвлечется и подпалит юбку. Она уперла один кулак в бок, то есть подбоченилась, но только наполовину, и посмотрела на меня со смесью издевки и разочарования, хотя второе, пожалуй, было игрой, смысл которой до меня не дошел. Она была привлекательна в такой позе, но мне и в голову не пришло сказать ей об этом и уж тем более дать понять каким‐то иным образом.

– Ну, тогда все понятно. Он помог тебе почувствовать себя полезным и активным. Убедительный мистер Тупра, способный убедить кого угодно и в чем угодно. Иначе тебе такое и в голову не пришло бы. Даже не приснилось бы. – Она задумалась или что‐то вспомнила, но через несколько секунд другую руку прижала к щеке таким жестом, каким обычно проверяют, нет ли температуры. – Значит, Тупра побывал здесь.

В ее тоне слышалась досада. Судя по всему, ей показалось пределом непотребства как раз то, что в новую историю меня втянул мой бывший шеф. Берта не была в курсе тысячи наших с ним прошлых и весьма опасных дел, но точно знала, что расстались мы с ним не по‐доброму, во всяком случае, я простился с ним не по‐доброму.

– Почему ты так реагируешь? Можно подумать, он внушает тебе какие‐то особые чувства.

– Именно он убедил меня, что тебя нет в живых, Томас, – ответила она быстро и раздраженно. – По-твоему, это не должно вызывать особых чувств? И долгие годы я верила ему.

“Но об этом Берта наверняка уже не раз размышляла, сотни раз это приходило ей в голову во сне и наяву, – решил я. – Она имеет в виду что‐то другое, и ее раздражение почему‐то больше похоже на злость”. В первый раз у меня мелькнула очень смутная и неприятная мысль. Или во второй. Но уже прошло то время, когда можно было что‐то выяснять, выпытывать или задавать вопросы. Да, наше время истекло – или, лучше сказать, истекло мое время. Да, как обычно, истекло мое время.

<p>V</p>

В квартире, снятой для меня в городе на северо-западе Испании, самым примечательным было большое окно, через которое Мигель Центурион мог видеть часть реки, заметно здесь суженной, как бывает, когда город по обоим берегам растет. Справа – почти перпендикулярно к моему дому и в качестве главного места действия – был перекинут через реку мост. Из левого угла гостиной он просматривался целиком, и поэтому я именно туда поставил свой маленький письменный стол, чтобы всякий раз, подняв голову от чтения или проверки тетрадей, мог наблюдать за идущими по мосту людьми. В первые дни и ночи, проведенные в этом городе, когда я еще мало с кем свел знакомство, а уличный холод заставлял больше сидеть дома, я часто и подолгу смотрел на мост, увлеченно разглядывая пешеходов и поражаясь их несхожести между собой и в то же время однообразию. Рано утром, прежде чем отправиться в школу, где по моей просьбе мне нашли место учителя английского языка (и еще пары предметов по мере необходимости), я с любопытством глазел – с любопытством и не без зависти – на тех, кто спешил куда‐то по своим делам. У меня, кстати сказать, был большой опыт преподавания, полученный за годы ссылки в другой провинциальный город – английский.

Большинство людей шли бодрым утренним шагом, иногда очень быстро, и все они знали, куда идут и зачем, наверное, годами проделывая один и тот же путь и выполняя одну и ту же работу, которая, как бывает в небольших городах, не требовала ни особой спешки, ни раннего подъема. Но такие города время от времени вдруг начинают воображать себя крупными и деловыми, то есть подражать в меру своего невежества тому образу жизни, который, как им представляется, царит в мегаполисах, – пусть хотя бы по утрам, когда еще не иссяк заряд полученной во сне энергии, а уличный холод гонит вперед, чему нередко помогает и геральдическая синева неба, тоже заставляющая шагать быстрее, хотя спешить особенно и некуда. И в такие часы движение на этом мосту бывало таким же оживленным, как и на любом лондонском.