Читаем Томас Невинсон полностью

Думаю, Инес не слишком удивило, когда как‐то утром у Музыкального дерева я пожаловался ей на то, что наши отношения стали слишком, так сказать, целомудренными. Хотя и совсем обычной мою жалобу назвать было трудно, поскольку мы друг другу никогда ни на что не жаловались, никогда таких тем не касались, любых упреков избегали, как и неприятных или просто лишних выяснений отношений, а еще мы презирали несносную испанскую привычку совать нос в чужие дела; к тому же Инес вообще старалась не говорить про себя – ни со мной, ни с другими. По вполне очевидной причине меня более чем устраивала возможность тоже ничего о себе не рассказывать. К тому же я и прежде мало внимания уделял самому себе.

Действительно странным в моей жалобе было другое – и эта странность была с моей стороны намеренной, – то, что жаловался я ей по‐английски, хотя Инес этот язык вроде бы знала лишь в той мере, в какой требовалось для обслуживания иностранцев в ресторане, и не более того. А мне хотелось проверить ее реакцию. Еще более странным было то, что Мигель Центурион имитировал белфастский акцент, который мне был отлично знаком. Я надеялся, что Мэдди О’Ди машинально ответит мне по‐английски, как тот британский офицер в фильме “Большой побег”, которому нацист говорил Good luck, выходя из автобуса. Он выдавал себя за швейцарца и только что перекинулся с офицером парой фраз на хорошем немецком. Но тут автоматически, сам того не заметив, ответил: Thank you, чем подписал смертный приговор и себе, и другому беглецу, ехавшему вместе с ним. По той же причине мы машинально стараемся поймать тарелку, когда кто‐то вроде бы случайно бросает ее в нашу сторону, ведь иначе она упадет на пол и разобьется.

Однако Инес себя ничем не выдала или была осторожнее Гордона Джексона, исполнявшего роль узника, которого разоблачили с помощью такой примитивной уловки, хорошо ему самому известной. А может, она и не была Магдаленой Оруэ. Но если в течение всех моих руанских месяцев я лелеял надежду, что ни одна из трех женщин не окажется Магдаленой и Мачимбаррена просто ошибся, то сейчас мне, наоборот, хотелось поверить, что на совести Инес лежат кошмарные преступления и она не заслуживает пощады, сколько бы времени с тех пор ни прошло.

– Почему ты перешел на английский? – спросила она по‐испански. – Что это с тобой? Решил устроить мне экзамен?

Я не боялся, что новая игра меня выдаст. Если Инес действительно была Магдаленой, она уже давно разоблачила меня, сразу после визита Де ла Рики. Но тогда почему она не приняла никаких мер, а главное, почему продолжала встречаться и даже спать со мной – редко, но с той же жадной пылкостью, как и в самый первый раз? Правда, Тупру это удивляло куда меньше, чем то, что она до сих пор не пустила меня в расход. Мы с ней попали в положение, когда один знает, что другой знает, и тем не менее оба ведут себя так, словно ни о чем не догадываются. У каждого своя тактика – игра в засаду и выжидание, а может, взаимная осведомленность нейтрализует участников, и они склонны, что называется, согласиться на ничью. Если бы это зависело от меня, я бы, пожалуй, на ничью согласился, умыл бы руки и вернулся в Мадрид. К несчастью, от меня это не зависело.

– Забудь, это просто шутка, – ответил я. – Но я мог бы помочь тебе улучшить твой английский, если пожелаешь. Я ведь зарабатываю на жизнь, обучая ему ребят, а тебе мои уроки наверняка пригодились бы. Впрочем, шутка получилась неудачной. – А так как Инес никак на мои слова не отреагировала, я добавил: – По крайней мере ты поняла, о чем шла речь, так ведь? Или нет?

– Ну, наверное, хорошо если наполовину. Ты жаловался, что мы очень редко встречаемся у меня дома? Да?