Читаем Том 9 полностью

Всякого, кто недостаточно хорошо знаком с прошлой историей Германии, могут поставить в тупик религиозные споры, которые вновь и вновь вызывают волнение на спокойной в других отношениях поверхности общественной жизни Германии. То это остатки так называемой немецкой церкви[403], преследуемые нынешними правительствами так же яростно, как и в 1847 году. То это вопрос о браках между католиками и протестантами, из-за которых католическое духовенство ссорится с прусским правительством так же, как в 1847 году. То в качестве наиболее важного события разгорается ожесточенная борьба между архиепископом Фрейбургским, который отлучает от церкви баденское правительство и распоряжается огласить письмо об отлучении с церковных кафедр, и великим герцогом Баденским, который приказывает закрыть непокорные церкви и арестовать приходских священников, в результате чего крестьяне собираются и вооружаются, чтобы защитить своих священников и прогнать жандармов, как это было в Бишофсгейме, Кёнигсгофене, Грюнсфельде, Герлахсгейме, где сельский староста должен был бежать, а также во многих других селах. Было бы ошибкой рассматривать религиозный конфликт в Бадене, как конфликт, имеющий чисто местное значение. Баден является лишь ареной борьбы, намеренно избранной католической церковью для нападения на государей-протестантов. Архиепископ Фрейбургский в этом конфликте так же представляет все католическое духовенство Германии, как великий герцог Баденский представляет всех больших и малых монархов протестантского вероисповедания. Но что можно подумать о стране, которая, с одной стороны, славится своей основательной, смелой и беспримерной критикой всех религиозных традиций, а с другой стороны — периодически изумляет всю Европу возобновлением религиозных распрей XVII столетия? Секрет заключается попросту в том, что правительство вынуждает всякую возникающую, но пока еще действующую подспудно народную оппозицию принимать сначала мистическую и почти не поддающуюся никакому надзору форму религиозных движений. Духовенство, со своей стороны, дает обмануть себя этой видимостью и, в то время как оно воображает, что направляет народные страсти исключительно к выгоде своей корпорации против правительства, на самом деле бессознательно и против своей воли само играет роль орудия революции.

Ежедневная лондонская пресса усиленно выставляет напоказ весь свой ужас и моральное негодование по поводу воззвания, составленного Мадзини и найденного у Феличе Орсини, руководителя национального отряда № 2, предназначенного для поднятия восстания в Луиджиане — области, включающей часть территории Модены, Пармы и Пьемонтского королевства. В этом воззвании народ призывается «действовать внезапно, как это пытались и попытаются снова сделать миланцы». Далее в воззвании сказано: «Кинжал, если он поражает внезапно, может сослужить хорошую службу и заменить ружье». Лондонская пресса изображает это как открытый призыв «к тайному, трусливому убийству». Хотел бы я только знать, каким образом в стране, подобной Италии, где не существует никаких средств для открытого сопротивления и вся страна наводнена полицейскими шпионами, революционное движение могло бы рассчитывать на какой-либо успех без использования внезапности? Хотел бы я знать, каким оружием может еще сражаться итальянский народ против австрийских войск, если дело вообще дойдет до сражения, кроме кинжала— единственного оставшегося у него оружия, которое Австрия не сумела у него еще отобрать? Мадзини далек от того, чтобы рекомендовать итальянцам применять кинжал для трусливого убийства безоружного врага, — он призывает их действовать кинжалом, правда, «внезапно», но в открытую, по примеру Милана, где горстка патриотов, имевших только ножи, напала на караульные помещения вооруженного австрийского гарнизона.

«Но», — пишет «Times», — «конституционный Пьемонт постигнет та же участь, что Рим, Неаполь, Ломбардию!»

Почему бы и нет? Разве итальянская революция в 1848 и 1849 годах была предана не сардинским королем {Карлом-Альбертом. Ред.} и разве король Пьемонта является меньшим препятствием для превращения Италии в республику, чем король Пруссии для превращения в республику Германии? Так обстоит дело с моральной стороной воззвания Мадзини. Что касается его политической ценности, то это совершенно другой вопрос. По моему мнению, Мадзини допускает ошибку как в своих суждениях о пьемонтском народе, так и в своих мечтах об итальянской революции, которая, как он полагает, осуществится не вследствие благоприятной обстановки, созданной европейскими осложнениями, а в результате обособленного выступления действующих внезапно итальянских заговорщиков.