Читаем Том 7. Весталка полностью

Поют казаки. В хмеле глаза. Поют. Эту песню не могла слушать — выскакивала, бывало, из землянки, пряталась в траншее, давала себе волю, уливалась слезами. Вот — я, та казачка, все гляжу, каждый вечер гляжу туда, где распята в северном синь-синем небе яркая белозвездная Медведица, там, под ней будто, где-то в Белоруссии, воюет мой казак, от которого то месяц-два ни письма, то целая пачка сразу, и я реву, дрожу над этими письмами, мочу их слезами, потом сую в гимнастерку, в укромное место, поближе к груди. Думаю об Алеше, иногда казню себя: ласковей надо было, добрей быть, огорчила тогда его… — так вот всегда, запоздалое раскаянье… Запоздалые слезы.

Возвращалась в землянку, а там все еще поют. Из военных любила песню «Я уходил тогда в поход…», кажется, Долматовского. Терпеть не могла «На позицию девушка»… Господи! Какие слова! Фальшь на фальши.

И врага-а не-навистного Крепче бьет паре-не-ек!

Пели на эту песню пакостные пародии, конечно, не при мне, но слыхала:

И еще ходили по землянкам, окопам вовсе уж какие-то топорнопозорные — кто их сочинял? — песни-отзывы и на «Синий платочек», который «больше не падает с плеч», и даже на «Катюшу»: «Отцвели те яблони и груши…»

Вспоминается, вспоминается и этот сор, и пели, бывало, да не трогал души… Иногда душат воспоминания, многие годы спустя вдруг так напомнит резко. Вот как-то, тогда я работала в школе, на учительской вечеринке под гитару запели «В полях, за Вислой темной…». Песня тогда была новая, а пронзила меня правдой, и, когда услышала «Девчонки, их подружки, всё замужем давно», разрыдалась, не вынесла. На меня смотрели как на дуру. Никто из этих учителей ничего не знал, не ведал обо мне. Ничего не говорила и я, тогда больше молчали, привыкли так, кого было удивлять, что ты воевал.

Черная, сырая яма-землянка. Черный накат… Ходит в печурке из какого-то мятого железа — огонь. Стол — ящик. На столе распоротые банки, обкусанные кружки, хлеб, клеклые военные сухари. Чадит-дрожит от духоты свеча. Махорочный дым течет в лаз. Вспыхивают затяжки-огоньки, освещают на миг скулы, лоб и глаза, глаза, глаза. Глаза тянутся ко мне, смотрят на меня, гладят меня, жалеют, желают…

И всегда кто-то вздыхает: «Вот бы, славяне, аккордеон! У немцев бы разжиться, а?» Аккордеон на фронте был самый дорогой трофей. Губными гармошками брезговали. Играть на них не умели и не хотели.

И всегда последнюю наливали за победу. Господи, когда она будет? Шли к ней. Теперь уж явно шли. А она будто отступала, отдалялась, говорят, так же блазнит в степях мираж. Допивали, а разговор все еще тлел около победы.

— Ну, когда хоть это, братва? А?

— Спроси у Сталина. Он знает…

— Говорил, полгодика, годик…

— И он не бог. — Пехтерев сидит насупясь.

— Ну, ну, ты поосторожнее…

— А ты чо? Особотдел?

— Союзники, сволочи. Тянут. Второй фронт хде? Хде он? — вопрошает Глазастый.

— В п…! Им чего… Над имя не каплет! На нашей крове отсидеться хотят. Умные.

— Не матерись! Дурак! Лида, прости его.

— Да уж — вон пшенка-тушенка. Их фронт. Сало шлют и — спасибо!

— А обещались в прошлом еще…

— Обещанного три года ждут. Вот и разумей, к сорок пятому в аккурат и будет… — Пехтерев все знает.

— До того времени сто раз сдохнешь.

— Эх, дожить бы, дотерпеть… Ребята?

— Дотерпим..

— Кто дотерпит… Кому завтра уж укладываться.

— Не ной! Старшина..

— Но-но. Я, как именинник, воспрещаю.

— Да я так, к слову.

— На Дону у нас, поди-ка, пашут..

— Рано еще. Земля не обсохла. Холодняя земля пахать..

— Да… Второй фронт бы. И поперли бы мы их… То-то бы Гитлер-сука закрутился. Мать его в душу!

— Не матерись при сестренке! Что ты?

— Да я — так… Простите..

Со вторым фронтом было туго. Сперва, узнав, что он будет, радовались. Ждали. Выступал Черчилль. Выступал Рузвельт. Опять ждали, надеялись. Скоро. Союзники и высаживались, но где-то все не там: в Африке, в Тунисе, в Сицилии. И опять ждали, судили-рядили. Фронт этот даже и не походил на мираж. Его просто не было.