Читаем Том 7. Весталка полностью

Днем еще так-сяк, крепились, держались, стонали и ругались, кто-нибудь обязательно что-то рассказывал, — главная тема про дом, про родных, про парней. Болтать любили все. Кроме врачихи из госпиталя, уже не помню ее фамилию, но хорошо помню в лицо: белое, такая важная, степенная брюнетка, с усами, — кроме нее, все были незамужние. А разговоры переходили и на непристойное, как бывает у женщин в своем кругу, когда одни, вдали от мужских ушей и глаз. Похабщиной часто глушат тоску, боль, храбрятся.

— Вот кому я теперь нужна, даже пускай поправлюсь, — начинала одна связистка, по имени Люда. Ранение и сейчас не согнало румянца с ее полноватых щек. — Ни чулки шелковые не надень, ни юбочку короткую. «Мессер» проклятый! Мессер, девчонки, по-немецки, кажется, — нож!

— Ты, грамотная… — отзывалась другая, девчонка с грубым, нахалистым лицом. — Нож! Вошь! Вот он и пластнул нас… О-ой б… Ноги мои, ножки… Тоже оттанцевались, видать, оттопались… М-м-м. Б… А я, бывало, на танцы приду — все парни на мои ноги, как кобеля. Подставочки! Все такое… Вот теперь хоть вешайся… Ходить, может, буду, и то спасибо. А-а… Б… С-суки… фрицы…

— Да хватит тебе! Одна ты, что ли? — унимала та, что была ранена в бедра. — Заныла.

— Молчи ты! У тебя-то не видно будет.

— Не видно… Мужик-то что, слепой? Он и слепой найдет!

— Ну, не показывай, пока печать в паспорт не поставит. Не давайся..

— Нашла дурней кого. Счас девок с пробой берут..

— А ты — в темноте! Х-ха… Ой..

— И в темноте найдет. У меня бы добро где на спине, а он вон где: три дыры сделал. Ни сесть, ни лечь..

— Вот, в потемках-то и сойдет. Не ошибется, по крайней мере! — похабничала связистка.

— С тобой говорить — горох молотить. Ботало. Я уж весь живот и бок отлежала. Не могу на спине-то. О-ой.

— Другой раз задницу им не подставляй.

— Девочки! — увещевающе строго вступалась дотоль молчаливая врачиха.

— А я все думаю: отправят нас в тыловой или здесь долечивать будут? — говорила-спрашивала Люда.

— Может, и отправят. Может, и здесь зароют. Как зарастать будет. Да и фронт — вот он! Налетят, и крышка нам. Куда побежишь? О-о-ох. О-ой, до чо болит.

— У меня вот, девочки, гной идет и идет. Прямо как из прорвы. Думаю, может, пули у них какие отравленные?

— Отравленные… Сама ты отравленная. Все красоту наводишь, а ты каши больше ешь. Зарастет.

— Галина Борисовна! Вы вот доктор. Наверное, знаете, сколько нам с такими ранами лежать? Скажите хоть. Утешьте!

Галина Борисовна умела всех слушать молча. Она и раненая, в постели, не теряла достоинства красивой, культурной женщины. В кровати даже лежала как-то особо, будто в привычном месте.

— Ну-у… Если ни сепсиса, ни периостита… Прогноз может быть благоприятный.

— Вы бы нам попроще. Дуры мы… Время какое? Сколько?

— Ну-у… Если все хорошо — месяца через три будете танцевать.

— Танцевать. Хоть бы сидеть, на спине полежать.

— А я вот на судно это проклятое не могу, хоть убей. Не для моей ж… сделано. Встать бы… а?

Через неделю я написала врачу, что не могу больше лежать, прошу разрешить ходить. Что-нибудь делать. Хоть бы картошку чистить.

Вставать мне запретили. Но что можно запретить в полевом госпитале, откуда словно бы слышно фронтовую канонаду, где стекла дребезжат от постоянно пролетающих «Илов» и Пе-2 и душа сжимается. Думаешь только: слава богу, наши. А ухо все ждет стенающий, тошнотворный гул «юнкерсов»-пикировщиков, особенно когда не спится или на рассвете.

Правда, фронт все более удалялся. Сообщения были: немцев жмут. Наступление продолжается, а еще была новость: при госпитале открылось отделение для раненых пленных. Новость потрясла. Как? Рядом с нами? Эти душегубы, изверги, с кем мы только что дрались не на жизнь, а на смерть?

— Госпиталь им?! Я бы их… — стонала раненная в бедра, ей было худо, температурила. Ночами она бредила, кричала.

— Точно! Я бы их всех — под автомат! — соглашалась связистка, та, что была бойчее.

— Девочки! Да ведь они тоже люди. Ну, гонят их, заставляют воевать. Позади, говорят, у них пулеметы стоят. Эсэсовцы… Вот и воюют.

— Сдавались бы..

— Они и есть пленные.

— Раненые? Это ты брось. Это не пленные. Я бы их по-другому как называла. Одно дело сдался. Другое — взяли. Их взятыми надо рвать и стрелять без пощады.

— Девочки! Вы не правы! Мы — Красный Крест. Мы обязаны их лечить.

— А что они с нашими делают? Они их лечат? Жалеют?

Спор часто доходил до ругани, до обид. А я, самовольно начав ходить, как-то забрела в отделение для немцев. Это была пристройка к школе, не то бывший хозяйственный блок, теперь забитый топчанами и койками, на которых рядами лежали забинтованные люди, изможденные, страдающие, умирающие. Слышалась чужая речь. И было странно, что за немцами ходят их же солдаты-санитары. Наши были только врачи. Я стояла у растворенных дверей. Перед ними на белой крашеной табуретке сидел пожилой солдат из тыловиков, с автоматом, домашне лежащим на коленях, курил махру.

Он о чем-то меня спрашивал, но я молчала, ответить не могла, а все слушала эту чужую невнятную речь — речь врагов и стоны. Стонали они все по-русски: «О-о-ох… А-а-а… М-м-м… О-о-ой!»