Он сел на край хода сообщения. Мы были далеко от передовой. И наконец стемнело.

— Знаешь, Одинцова, — куда-то в сторону глухо сказал он, — когда ты уехала, я ведь чуть за машиной не побежал… Побежал бы, если б знал — догоню… Как глупо расстались тогда… Ни я тебе… Ни ты мне… А может… — покосился на меня, в сумерках глаза были совсем черные. — Может… Зря я к тебе лезу… Тут ведь у тебя женихов, наверное. А? Что молчишь? Лида..

—..Не зря, — краснея, пробормотала я.

— Ну, слава богу, — он вздохнул.

— Как хоть ты целая-то? — спросил с каким-то тайным намеком.

— Я маленькая… Не попадают… — постаралась отвести этот намек я.

— А меня ведь опять, знаешь, осколком цепляло. Легко, правда, в руку. Ну, обошлось. В санбат даже не ходил… Зажило уже. Получил вот еще звездочку.

Только теперь, взглянув на его новенькие погоны, я заметила, что Стрельцов старший лейтенант.

— Поздравляю… — сказала я, чувствуя: не то, совсем не то говорю.

Некоторое время молчали. Стало совсем темно. Потянуло ночным холодком, свежестью росы.

— Знаешь, — сказал Стрельцов. — Со дня на день должно начаться. Их наступление. И сегодня предупреждали… — Он опять вздохнул и взял меня за руку. Рука моя была холодная, его — теплая, даже горячая, сильная мужская рука, крепкая ладонь, пальцы, которые в обхват и осторожно взяли мои, — нет, совсем не те, не такие, не клещи, которые тискали меня недавно. Это была рука, от которой по всему моему телу прошел томный и сладостный ток — неведомый мне, никогда еще не пережитый… Что это? Я даже попыталась отнять руку, но он не дал, прижал ее к траве, к земле. Я молчала, сидела съежившись.

— Что ты? — спросил он.

—..Что?

— Дрожишь?

— Не знаю… Это я… Меня… Знобит..

Чувствовала, говорю чушь.

И тогда он обнял меня, прислонился щекой.

Да, меня в самом деле знобило, трясло каким-то горячечным, колющим, стегающим ознобом. Что-то подобное я испытала на миг давно, когда меня впервые взяли под руку, как взрослую. А сейчас это было сильней, горячей, невыносимее. Сейчас, я чувствовала, меня впервые обняли любящие, нежные и чистые мужские руки.

Я это чувствовала: они были чистые…

Он прижался ко мне, и так мы сидели, боясь шелохнуться, объединенные и согласные, как одно, переполненное счастьем нечто. Двое в одном, кажется, с одними мыслями и одним чувством. Звездная ночь стояла кругом. Низкие степные звезды. Гул самолетов вдали и дальний рокот моторов — голос войны. Но мы, кажется, забыли и об этом, забыли, что на войне, что мы на передовой, что вот-вот и надо расставаться. Его ждут, меня могут хватиться. Его — особенно.

— Идти надо… — стоном пробормотал он. — Я время… по звездам.

Идти.

— Что же делать-то? — прошептала я.

Он молчал.

— Ну, что? Не горюй… Встретимся снова… Завтра… Послезавтра..

— Послезавтра, — вздохнул, в темноте усмехнулся он… — Послезавтра может не быть… Даже завтра может не быть… Война.

— Да что же делать-то?

— Ничего… Дай поцелую тебя.

— …Я… Нет… Не..

— Ну?

Он снова обнял меня и поцеловал как-то неловко в нижнюю губу, в подбородок, в щеку и сам был неловкий. Я ответила ему. И тогда он стал целовать меня жадно, как изголодавшийся, изжаждавшийся пьет воду. И я отвечала, отвечала, отвечала ему до помутившегося сознания.

Так было не знаю сколько, пока он не оторвался от меня с каким-то стоном:

— Господи. Какая ты… Какая ты… сладкая… Дай еще… Еще! — И целовал снова.

Потом он бежал от меня, на ходу крикнув:

— Завтра! Или послезавтра. Приходи…

И бежала, с колотящимся сердцем, вся в поту, задыхаясь, я, пока не началась наша полоса. В землянку я пробралась точно вор. И едва отворила дверь, засверкало, загрохотало, завыло, засвистело. Все небо покрылось полосами огненного света. И секунды спустя затряслась, качнулась, ходуном заходила земля. Дикая сила взрывов мешала огонь, землю и воздух. Это началась наша контрподготовка. В только что тихой, спокойной ночи забушевала, разгораясь, свирепая многодневная битва. Тогда она еще не называлась Орловско-Курской. Позднее пришло и название — дуга.

А в три часа тридцать минут немцы перешли в наступление…

XVII