Читаем Том 7. Весталка полностью

— Я не останусь! — не знаю почему, вдруг ляпнула я. Душа моя все еще до сих пор болела с того расставания.

— Сержант… Одинцова… вы обсуждаете приказ?

— Это не приказ, — сказала я. — А я не машинистка.

— Ого! — подполковник снова полуобернулся к старшему. Командир в реглане ожидал согласия, благодарных улыбок, может быть, даже «глазок», сердито сопнул.

— Не умеете печатать… Дадим другую работу.

— Никак нет. Я хочу в госпиталь. На фронт..

— Но фронт же здесь.

— Хочу служить в госпитале по своей специальности..

— Н-ну… что ж… — сказал старший, как-то словно бы все еще с раздумьем, и не закончил.

Подполковник вопросительно косился на него, на меня, потом сказал:

— Девушка, вас же хотят оставить здесь. Навоеваться там вы еще успеете. Вы еще очень молоды. Вас просто жаль..

— Я не останусь, товарищ подполковник. Не надо меня жалеть.

— Вот как? Ну, что ж… — сказал тогда старший. — Отправьте на передовую. В санроту или в батальон. Вы… этого хотели? — сказал начальник тихо и с какой-то трудноулавливаемой тяжелой угрозой. — Этого вы хотите, сержант… Э-э… Одинцова?

— Так точно.

Подполковник что-то черкнул в блокноте, и они пошли дальше, минуя девушек, стоявших рядом со мной. Я стала в строй.

— Молодец! — сказала рядом со мной белесая толстая рыжуха в шинели пузырем.

— Героиня… — с иронией послышалось дальше. Когда «смотр» этот закончился, ко мне бросилась Валя. Оказалось, и она усмотрела меня. Обнялись, целовались, плакали.

— Сестры, что ли, встретились, — сказал кто-то, но тут же и осадил себя: — А не похожи… Ишь какие разные..

Действительно, даже в шинелях, в ушанках мы были разные. Черная, черноглазая Валя словно еще подросла за это время, набрала вес, была на полголовы меня выше. Едва отстранившись, она тут же запричитала:

— Лидка?! Ты, кажется, отказалась? Что ты наделала! Что ты наделала, дура несчастная! Что наделала? Тебя же убьют там в первом бою! Вот дура ненормальная выискалась! Вы посмотрите на нее? Героиня нашлась. Жанна д'Арк! Весталка несчастная. Ну… Ну, хочешь, побегу сейчас, упрошу этого, чтоб тебя оставили? Скажу, передумала. Лидка? А? Ты с ума сошла. На передовую. Только встретились и… Как же я здесь без тебя?

Да. Я поняла, что тут, пожалуй, была сказана правда. Со мной ей и здесь было бы легче, проще, спокойнее. Так ведь было всегда, со школы, со второго класса, когда за парту вместе со мной посадили бойкую чернявую девочку-булочку с красивыми полными ножками, с пышным наглаженным белым бантом в коричнево-черных волосах. В первый же день она спокойно списала у меня решение примеров, подсунула свою тетрадку проверить ошибки в диктанте, а дальше вообще я безмолвно подчинялась ей, чувствовала, что эта новая красивая девочка, даже списывая у меня, словно делала мне большое одолжение, навсегда отвела мне вторую, зависимую и неравную роль. Вначале это бесило меня. Я грубила ей, не давала тетрадки, вообще говорила под горячую руку: «Убирайся с моей парты!» Но она, эта новенькая, умела как-то не принимать мою грубость всерьез, умела легко меня обойти, иной раз и надуться, напустить слезы на свои вишневые южные глазки, и мне становилось совестно: зачем я ее обидела? Мы мирились, и все опять становилось на место. Опять я была подругой и — помощницей, а Валя повелевающей стороной. Я была для нее отдушиной. На мне срывалось раздражение, мне поверялись ее беспрерывные тайны, ее секреты и мечтания, часто даже такие откровенные, от которых я немела и краснела, а Валя только ухмылялась улыбкой сладострастницы, досматривающей с открытыми глазами приятный сон. В чем, в чем, в этом она была удивительный человек — могла спокойно рассказывать и говорить о таком, о чем у меня не повертывался язык, и тогда, видя мое смущение, очень довольная, она хохотала, целовала меня и называла то весталкой, то Орлеанской Девственницей.

И сейчас, вытаращив свои ошалелые зазывные глаза, она убеждала:

— Ты же там про-па-дешь! Мужики. Солдаты. Немцы! Ведь это пе-ре-до-вая! Все время под огнем. Нет, я не хочу, не могу допустить, чтоб тебя убили! Знаешь, сколько я из-за тебя переплакала! Дура несчастная! А если попадешь в плен? Знаешь, что с тобой сделают? И ни поесть, ни поспать… Туда вон какие здоровые бабы идут, а оттуда… Погоди. Я все устрою. Попрошу. Ну, будешь в штабе, познакомишься с кем-нибудь путным. Устроишь жизнь. Война кончится. Что ты? Что ты? Первая? Последняя?

Она оттащила меня в сторону, подальше от любопытных, обняла и опять что-то горячо, убеждающе шептала. А я словно окаменела, ненавидела ее за этот шепот, за то, что она тискала и оглаживала меня, как сваха товар.

— Да, Лидка! — Валя вытаращила глаза, задышала. — Тебя ведь все убитой считали! И я — тоже. Когда начался налет — все сиганули из вагона, кто в степь, кто в овраги, кто куда… Кого накрыло. Начальник госпиталя погиб. Знаешь куда сунулся со страху? Под вагон! И сразу его там. И Оганесяна! Дашевича ранило и еще многих, кто был у вагонов. В паровоз прямое попадание… В один кригеровский тоже..

— А наш был? Закрытый!

— Да, Лидка! До того ли? Как хоть ты выбралась?