Читаем Том 7 полностью

– Enfin la glace est rompue?3 На чьей стороне победа? Кто предвидел, кто предсказывал? A votre santé!4

– A la votre!5

Они чокнулись.

– Помните… тот вечер, когда «природа, говорили вы, празднует любовь…»

– Помню! – шепнул он мрачно, – он решил всё!..

– Да, не правда ли? я знала! Могла ли удержать в своих слабых сетях бедная девочка… une nullité, cette pauvre petite fille, qui n’a que sa figure?..6 Ни опытности, ни блеска, дикая!..

– Нет, не могла! Я вырвался…

– И нашли то… что давно искали: признайтесь!

750

Он медлил.

– Buvez – et du courage!1

Она придвинула ему стакан. Он допил его, она сейчас наполнила его опять.

– Признайтесь…

– Признаюсь.

– Что тогда случилось там… в роще?.. Вы были так взволнованы. Скажите… удар?..

– Да, удар и… разочарование.

– Могло ли быть иначе: вы – и она, деревенская девочка!

Она гордо оправилась, взглянула на себя в зеркало и выправила кружево на рукавах.

– Что же там было? – спросила она, стараясь придать небрежность тону.

– Это не моя тайна! – сказал он, будто опомнившись.

– Oh, je respecte les secrets de famille…2 Пейте же!

Она придвинула стакан. Он отпил глотка два.

– Ах! – вздохнул он на всю комнату. – Нельзя ли отворить форточку?.. Мне тяжело, больно!

– Oh, je vous comprends! – Она бросилась отворять форточку. – Voilà des sels, du vinaigre de toilette…3

– Нет, благодарю! – говорил он, махая платком себе в лицо.

– Как вы были тогда страшны! Я кстати подоспела, не правда ли? Может быть, без меня вы воротились бы в пропасть, на дно обрыва! Что там было, в роще?.. а?

– Ах, не спрашивайте!

– Buvez donc!4

Он лениво отпил глоток.

– Там, где я думал… – говорил он, будто про себя, – найти счастье… я услыхал…

– Что? – шепотом спросила она, притаив дыхание.

– Ах! – шумно вздохнул он, – отворить бы двери!

– Там был… Тушин – да?

Он молча кивнул головой и выпил глоток вина.

Злая радость наполнила черты ее лица.

751

– Dites tout.1

– Она гуляла задумчиво одна… – тихо говорил он, а Полина Карповна, играя цепочкой его часов, подставляла свое ухо к его губам. – Я шел по ее следам, хотел наконец допроситься у ней ответа… она сошла несколько шагов с обрыва, как вдруг навстречу ей вышел…

– Он?

– Он.

– Я это знала, оттого и пошла в сад… О, я знала, qu’il у a du louche!2 Что же он?

– Здравствуйте, говорит, Вера Васильевна! здоровы ли вы?..

– Лицемер! – сказала Крицкая.

– Она испугалась…

– Притворно!

– Нет, испугалась непритворно, а я спрятался – и слушаю. «Откуда вы? – спрашивает она, – как сюда попали?» «Я, говорит, сегодня приехал на два дня, чтобы завтра, в день рожденья вашей сестры… Я выбрал этот день…»

– Eh bien?3

– Eh bien! «решите, говорит, Вера Васильевна: жить мне или нет!»

– Où le sentiment va-t-il se nicher!4 – в этом дубе! – заметила Полина Карповна.

– «Иван Иванович!» – сказала Вера умоляющим голосом. «Вера Васильевна! – перебил он. – Решите, идти мне завтра к Татьяне Марковне и просить вашей руки или кинуться в Волгу?..»

– Так и сказал?

– Как напечатал!

– Mais il est ridicule!5 что же она: «ах, ох?!»

– «Нет, Иван Иванович, дайте мне (это она говорит) – самой решить, могу ли я отвечать вам таким же полным, глубоким чувством, какое питаете вы ко мне. Дайте полгода, год срока, и тогда я скажу – или “нет”, или то “да”, какое…» Ах! какая духота у вас здесь! нельзя ли

752

сквозного ветра? («не будет ли сочинять? кажется, довольно?» – подумал Райский и взглянул на Полину Карповну).

На лице у ней было полнейшее разочарование.

– C’est tout?1 – спросила она.

– Oui! – сказал он со свистом. – Тушин, однако, не потерял надежду, сказал, что на другой день, в рожденье Марфиньки, приедет узнать ее последнее слово и пошел опять с обрыва через рощу, а она проводила его… Кажется, на другой день надежды его подогрелись, а мои исчезли навсегда…

– И всё! А тут Бог знает что наговорили… и про нее, и про вас! Не пощадили даже и Татьяну Марковну, эту почтенную, можно сказать, святую!.. Какие есть на свете ядовитые языки!.. Этот отвратительный Тычков…

– Что такое про бабушку? – спросил тихо Райский, в свою очередь притаив дыхание и навострив ухо.

Он слышал от Веры намек на любовь, слышал кое-что от Василисы: но у какой женщины не было своего романа? Что могли воскресить из праха за сорок лет: какую-нибудь ложь, сплетню? Надо узнать – и так или иначе – зажать рот Тычкову.

– Что такое про бабушку? – тихо и вкрадчиво повторил он.

– Ah, c’est dégoûtant.2 Никто не верит, все смеются над Тычковым, что он унизился расспрашивать помешавшуюся от пьянства нищую… Я не стану повторять…

– Я вас прошу… – нежно шептал он.

– Вы хотите? – шептала и она, склонясь к нему, – я всё сделаю – всё…

– Ну, ну?.. – торопил он.

– Эта баба – вон она тут на паперти у Успенья всегда стоит – рассказывала, что будто Тит Никоныч любил Татьяну Марковну, а она его…

– Я это знаю, слышал… – нетерпеливо перебил он, – тут еще беды нет…

– А за нее сватался покойный граф Сергей Иваныч…

– Знаю и это, она не хотела – он женился на другой, а ей не позволили выйти за Тита Никоныча. Вот и вся история. Ее Василиса знает…

753

– Mais non! не всё тут… Конечно, я не верю… это быть не может! Татьяна Марковна!