Читаем Том 7 полностью

– Да, соловей, он пел, а мы росли: он нам всё рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной будем живы – мы забудем многое, всё, но этого соловья, этого вечера, шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и есть, первый и лучший шаг его – и я благодарю Бога за него и благодарю вас обеих, тебя, мать, и вас, бабушка, что вы обе благословили нас… Вы это сами думаете, да только так, из упрямства, не хотите сознаться: это нечестно…

У него даже навернулись слезы.

– Если б надо было опять начать, я опять вызвал бы Марфиньку в сад… – добавил он.

Татьяна Марковна в умилении обняла его.

– Бог тебя простит, добрый, милый внучек! Так, так: ты прав, с тобой, а не с другим, Марфинька только и могла слушать соловья…

Викентьев бросился на колени.

– Бабушка, бабушка! – говорил он.

491

– Вот уж и бабушка: не рано ли стал величать? Да и к лицу ли тебе жениться? Погоди года два, три – созрей.

– Поумней! – подсказала мать, – перестань повесничать.

– Если б вы обе не согласились, – сказал он, – я бы…

– Что?

– Уехал бы сегодня же отсюда: и в гусары пошел бы, и долгов наделал бы, совсем пропал бы!

– Еще грозит! – сказала Татьяна Марковна. – Я вольничать вам не дам – сударь!

– Отдайте мне только Марфу Васильевну, и я буду тише воды, ниже травы, буду слушаться, даже ничего… не съем без вашего спроса…

– Полно, так ли?

– Так, так: ей-богу…

– Еще отстаньте от божбы, а то…

Он бросился целовать руки Бережковой.

– А кушать всё хочется? – спросила Татьяна Марковна.

– Нет: уж мне теперь не до еды!

– Что ж: уж не отдать ли за него Марфиньку, Марья Егоровна?

– Не стоит, Татьяна Марковна: да и рано. Пусть бы года два…

Он налетел на мать и поцелуем залепил ей рот.

– Видите, какого сорванца вы пускаете в дом! – говорила мать, оттолкнув его прочь.

– Со мной не смеет, я его уйму – подойди-ка сюда…

Он подошел к Татьяне Марковне: она его перекрестила и поцеловала в лоб.

– Ух! – сказал он, садясь, – мучительницы вы обе: зачем так терзали – сил нет!

– Вперед будь умнее!

– Где же Марфа Васильевна?.. я побегу…

– Погоди, имей терпение!.. они у меня не такие верченые! – сказала бабушка.

– Опять терпение!

– Теперь оно и начинается: полно скакать и бегать, ты не мальчик, да и она не дитя. Ведь сам говоришь, что соловей вам растолковал обоим, что вы «созрели» – ну так и остепенись!

492

Он немного смутился от этого справедливого замечания и скромно остался в гостиной, пока пошли за Марфинькой.

– Ни за что не пойду! И сохрани Господи! – отвечала она и Марине, и Василисе.

Наконец сама бабушка с Марьей Егоровной отыскали ее за занавесками постели в углу, под образами, и вывели ее оттуда, раскрасневшуюся, не одетую, старающуюся закрыть лицо руками.

Обе принялись целовать ее и успокоивать. Но она наотрез отказалась идти к обеду и к завтраку, пока все не перебывали у ней в комнате и не поздравили по очереди.

Точно так же она убегала и от каждого гостя, который приезжал поздравлять, когда весть пронеслась по городу.

Вера с покойной радостью услыхала, когда бабушка сказала ей об этом:

– Я давно ждала этого, – сказала она.

– Теперь, если б Бог дал пристроить тебя… – начала было Татьяна Марковна со вздохом, но Вера остановила ее.

– Бабушка! – сказала она с торопливым трепетом, – ради Бога, если любите меня, как я вас люблю… то обратите все попечения на Марфиньку. Обо мне не заботьтесь.

– Разве я тебя меньше люблю? Может быть, у меня сердце больше болит по тебе…

– Знаю, и это мучает меня… Бабушка! – почти с отчаянием молила Вера, – вы убьете меня, если у вас сердце будет болеть обо мне…

– Что ты говоришь, Верочка? опомнись!..

– Это убьет меня, я говорю не шутя, бабушка.

– Да чем, чем: что у тебя на уме, что на сердце? – говорила тоже почти с отчаянием бабушка, – разве не станет разумения моего или сердца у меня нет, что твое счастье или несчастье… чужое мне?..

– Бабушка! у меня другое счастье и другое несчастье, нежели у Марфиньки. Вы добры, вы умны, дайте мне свободу…

– Ты успокой меня: скажи только, что с тобой?..

– Ничего, бабушка, нет: только не старайтесь пристроивать меня…

– Ты горда, Вера! – с горечью сказала старушка.

493

– Да, бабушка, может быть: что же мне делать?

– Не Бог вложил в тебя эту гордость!

Вера не отвечала, но страдала невыразимо оттого, что бабушка не понимала ее, что она не могла растолковать себя ей. Она металась в тоске.

– Открой мне душу: я пойму, может быть, сумею облегчить горе, если есть…

– Когда оно настанет – и я не справлюсь одна… тогда я приду к вам – и ни к кому больше, да к Богу! Не мучьте меня теперь и не мучьтесь сами… Не ходите, не смотрите за мной…

– Не поздно ли будет тогда, когда горе придет?.. – прошептала бабушка. – Хорошо, – прибавила она вслух, – успокойся, дитя мое! я знаю, что ты не Марфинька, и тревожить тебя не стану.

Она поцеловала ее со вздохом и ушла скорыми шагами, понурив голову. Это было единственное темное облачко, помрачавшее ее радость, и она усердно молилась, чтобы оно пронеслось, не сгустившись в тучу.