Читаем Том 7 полностью

– Ну, я боролся что было сил во мне, – ты сама видела – хватался за всякое средство, чтоб переработать эту любовь в дружбу, но лишь пуще уверовал в невозможность дружбы к молодой, прекрасной женщине – и теперь только вижу два выхода из этого положения…

Он остановился на минуту.

– Один ты заперла мне: это взаимность, – продолжал он. – Страсть разрешается путем уступок, счастья, и обращается там, смотря по обстоятельствам, во что хочешь: в дружбу, пожалуй, в глубокую, святую, неизменную

412

любовь – я ей не верю, – но во что бы ни было, во всяком случае, в удовлетворение, в покой… Ты отнимаешь у меня всякую надежду… на это счастье… да?

Он опять подвинулся к ее лицу, глядя ей пытливо в глаза. Она утвердительно кивнула головой.

– Да, всякую, – повторила она.

– Ну… – сказал он, – чтоб вынуть боль безнадежности или убить совсем надежду, надо…

– Что?

– Сделать то, что я сказал сейчас, то есть признаться, что ты любишь, и сказать, от кого письмо на синей бумаге! это – второй выход…

– А если я не сделаю ни того ни другого? – спросила она гордо, обернувшись к нему от окна.

– Пуще всего – без гордости, без пренебрежения! – с живостью прибавил он, – это всё противоречия, которые только раздражают страсть, а я пришел к тебе с надеждой, что если ты не можешь разделить моей сумасшедшей мечты, так по крайней мере не откажешь мне в простом дружеском участии, даже поможешь мне. Но я с ужасом замечаю, что ты зла, Вера…

– А вы эгоист, Борис Павлович! У вас вдруг родилась какая-то фантазия – и я должна делить ее, лечить, облегчать: да что мне за дело до вас, как вам до меня? Я требую у вас одного – покоя: я имею на него право, я свободна как ветер, никому не принадлежу, никого не боюсь…

– И я был свободен и горд еще недели две назад, – а вот теперь и не горд, и не свободен, и боюсь – тебя!

Она с пренебрежением взглянула на него и слегка пожала плечами.

– Погоди казнить меня этими взглядами: не случилось бы с тобой того же! – говорил он почти про себя.

– Я не боюсь, не случится!

– И дети тоже не боятся, и на угрозы няньки «волком» храбро лепечут: «А я его убью!» И ты, как дитя, храбра и, как дитя же, будешь беспомощна, когда придет твой час…

– Никого не боюсь, – повторила она, – и этого вашего волка – страсти, тоже! Не стращайте напрасно: вы напустили на себя, и мне даже вас не жаль!

– Ты злая! А если б я сделался болен горячкой? Бабушка и Марфинька пришли бы ко мне, ходили бы за мной, старались бы облегчить. Ужели бы ты осталась

413

равнодушной и не заглянула бы ко мне, не спросила бы…

– Это другое дело: больной…

– А я разве здоров? разве я не болен, и болен еще тобой!..

– Виновата ли я в этом?

– Ты тоже бы не виновата была, если б меня прохватил холодный ветер на Волге и я бы слег в горячке!

– Там есть средства, лекарства…

– И тут есть, я тебе указываю одно верное. Я не шучу: только безнадежность может задушить зародыш страсти…

– Разве я не отнимаю у вас всякую надежду? Я вас никогда не буду любить, я вам сказала!

– Может быть, но дело в том, что я не верю тебе: или если и поверю, так на один день, а там опять родятся надежды. Страсть умрет, когда самый предмет ее умрет, то есть перестанет раздражать…

– Не могу же я принести вам этой «жертвы», брат: умереть!

– И не надо! Ты скажи, любишь ли ты и от кого письмо: это будет всё равно, что ты умерла для меня.

Он говорил горячо и серьезно. Она задумалась и боролась, по-видимому, с собой, оборачиваясь к окну и обратно от окна к нему.

– Хорошо… – сказала она, понижая голос, и медлила. – Я… люблю… другого…

– Кого? – вдруг вскрикнул он, вскочив со стула.

– Что же вы испугались? Вы сами этого хотели: успокойтесь и уезжайте: теперь вы знаете.

– Кого? – повторил он, не слушая ее.

– Что за дело до имени!

– Имя, имя? Кто писал письмо? – говорил он с дрожью в голосе.

– Никто! Я выдумала, я никого не люблю, письмо от попадьи! – равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на нее воспаленными глазами, и ее глаза мало-помалу теряли свой темный бархатный отлив, светлели, и, наконец, стали прозрачны. Из них пропала мысль, всё, что в ней происходило, и прочесть в них было нечего.

– Говори, ради Бога, не оставляй меня на этом обрыве: правду, одну правду – и я выкарабкаюсь, малейшая ложь – и я упаду!

414

– Послушайте, брат: не играете ли вы со мной в какую-то тонкую игру?..

– Ей-богу, не знаю: если это игра, так она похожа на ту, когда человек ставит последний грош на карту, а другой рукой щупает пистолет в кармане. Дай руку, тронь сердце, пульс и скажи, как называется эта игра? Хочешь прекратить пытку: скажи всю правду – и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой и уезжаю завтра же. Я шел, чтоб сказать тебе это…

– Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат: я лишь открыла рот, сказала, что люблю – чтоб испытать вас, а вы – посмотрите, что с вами сделалось: грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, homme blasé, grand cœur,1 рыцарь свободы – стыдитесь! Нет, я вижу, вы не годитесь и в друзья! Ну, если я люблю, – решительно прибавила она, понижая голос и закрывая окно, – тогда что?