— Сегодня возвращается, поэтому она и не смогла остаться, — ответил Поланецкий, прибавив немного погодя: — Я был раньше против нее предубежден, но теперь вижу: она неплохая женщина. И жаль ее.

— Чего же ее жалеть? Ведь дело Машко пока не проиграл, — заметила пани Бигель.

— Его подолгу дома нет. А мать ее в Вене, в глазной лечебнице, и, кажется, зрения лишится. И она по целым дням одна, как затворница. Оттого мне и жаль ее, несмотря на прежнее предубеждение.

— Она намного симпатичней стала, выйдя замуж, — сказала Марыня.

— Да, — подтвердил Поланецкий, — притом нисколько не подурнела. Раньше эти покрасневшие глаза ее портили, но теперь воспаление прошло, и выглядит она совершеннейшей девушкой.

— Неизвестно только, нравится ли это ее мужу, — вставил Бигель.

Марыню так и подмывало поделиться новостью о Завиловском, но поскольку о помолвке объявлено не было, она не решалась. Однако после чая, когда пани Бигель спросила, как же его-то «дело», и он сам сказал, что почти «выиграно», Марыня вмешалась и сообщила: Завиловского можно поздравить. Все с искренней приязнью, и без того питаемой к нему, бросились пожимать ему руку, и все повеселели. Бигель чмокнул на радостях жену, Поланецкий велел подать шампанское и бокалы — выпить за здоровье «самой экстравагантной пары» в Варшаве; пани Бигель проезжалась на тот же счет, подтрунивая: можно себе представить, какой порядок будет в доме художницы и поэта. Завиловский смеялся, глубоко, однако, взволнованный в душе тем, что мечты его начинают сбываться.

— С богом! — чокаясь с ним, сказал Поланецкий. — Хочу дать вам совет: вкладывайте весь свой поэтический талант в стихи, в творчество, а в жизни будьте реалистом и помните: супружество — не романти…

Он не договорил: Марыня зажала ему рот рукой.

— Не слушайте этого резонера, — смеясь, сказала она Завиловскому, — и не придумывайте заранее никаких теорий; любите — и все.

— Да, да, конечно! — ответил Завиловский.

— Купите себе арфу в таком случае… — поддразнил его Поланецкий.

При упоминании об арфе Бигель взял свою виолончель, заявив, что такой вечер надлежит завершить музыкой. Марыня села за фортепиано, и они заиграли серенаду Генделя. У Завиловского было чувство, будто душа его покидает тело, уносясь в ночи с этими нежными звуками к Линете и баюкая ее. Ушел он поздно вечером, приободрясь внутренне в обществе этих славных людей.

 ГЛАВА XLVI