Столь же упорно немецкий буржуа настаивает на том, что королевскую власть божьей милостью с ее армией солдат и чиновников, с ее толпами пенсионеров, с ее наградными, экстраординарными выдачами и т. д. невозможно оплатить достаточно высоко.

Богач-республиканец из Северной Америки и прусский буржуа относятся друг к другу точно так же, как их бюджеты, как 37 к 94 миллионам. Один живет по собственной, другой — по божьей милости; этим-то они и отличаются друг от друга.

Написано 6 января 1849 г.

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 189, 7 января 1849 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

НОВОГОДНЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ

Кёльн, 8 января. Если пастор и кантор, пономарь и органист, цирюльник и ночной сторож, полевой стражник, могильщик и т. д. поздравляют нас с Новым годом, — то это столь же старый, сколь и вечно новый обычай, к котором/мы относимся равнодушно.

Но 1849 год не довольствуется старинным обычаем. Свое наступление он ознаменовал чем-то небывалым — новогодним поздравлением прусского короля.

На этот раз появилось новогоднее послание не к прусскому народу и не «К Моим возлюбленным берлинцам»[146], а «К Моей армии».

В этом новогоднем послании король «с гордостью» взирает на армию, ибо она осталась верной, «когда» (мартовский) «мятеж нарушил мирное развитие либеральных учреждений, к которым Я хотел осмотрительно повести Мой народ».

Прежде говорили о мартовских событиях, о «недоразумениях» и т. п. Теперь уже не нужно ничем прикрываться — и мартовские «недоразумения» преподносят нам как «мятеж».

Из королевского новогоднего поздравления на нас повеяло тем же духом, что и со столбцов «рыцарши креста». Подобно тому как в поздравлении говорится о «мятеже», так и в газете пишется о никому не известных делах «мартовских преступников», о преступном сброде, нарушившем в марте покой берлинской дворцовой жизни.

Если мы спросим, почему мартовский «мятеж» так особенно возмутителен, нам ответят: «потому что он нарушил мирное развитие либеральных (!!) учреждений и т. д.».

Если бы вы не покоились на Фридрихсхайне[147] — вы, мартовские мятежники, — вас бы теперь наградили «свинцом

и порохом» или пожизненной каторгой. Ведь вы, нечестивцы, нарушили «мирное развитие либеральных учреждений»! Нужно ли напоминать о королевско-прусском развитии «либеральных учреждений», о либеральнейшем развитии расточительности, о «мирном» распространении ханжества и королевско-прусского иезуитизма, о мирном развитии полицейского п казарменного духа, шпионства, надувательства, лицемерия, наглости и, наконец, самого отталкивающего, отупляющего влияния на народ наряду с самой циничной развращенностью так называемых высших классов? Мы тем менее нуждаемся в подобном напоминании, что нам достаточно оглянуться вокруг, достаточно протянуть руку, чтобы снова обнаружить перед собой в полном цвету «нарушенное развитие» и насладиться вторым изданием упомянутых «либеральных учреждений».

«Моя армия», — гласит далее королевское поздравительное послание, — «сохранила свою старую славу и покрыла себя новой славой».

Еще бы! Она покрыла себя такой славой, что, пожалуй, одни только хорваты могут претендовать на большую.

Но когда и где она покрыла себя такой славой? Во-первых, «она украсила свои знамена новыми лаврами, когда Германии понадобилось наше оружие в Шлезвиге».

Прусская нота майора Вильденбруха, адресованная датскому правительству[148], — вот та основа, на которой воссияла новая прусская слава. Вся система ведения войны вполне соответствовала этой ноте, которая уверяла датского кузена, что прусское правительство не замышляет ничего серьезного, что оно только бросает приманку республиканцам, а всем остальным пускает пыль в глаза, чтобы только выиграть время. А выиграть время — значит выиграть все. Потом можно будет прекрасно столковаться.

Г-н Врангель, относительно которого долгое время вводили в заблуждение общественное мнение, тайком, яко тать в нощи, покинул Шлезвиг-Гольштейн. Он ехал в штатском платье, чтобы не быть узнанным. В Гамбурге все содержатели гостиниц заявили, что не могут дать ему пристанище. Им дороже их дома, окна и двери, чем презираемые народом, но воплощенные в этом достославном господине лавры прусской армии. Не следует также забывать, что единственный успех бесполезных и бессмысленных маневров этой кампании, весьма напоминающих процедуру старых имперских судов (см. номера нашей газеты за то время[149]), состоял в стратегической ошибке.

Единственно, что поражает в этой кампании, — это необыкновенная дерзость датчан, которые упорно водили за нос прусскую армию и совершенно отрезали Пруссию от мирового рывка.

Завершением прусской славы в этом отношении являются, сверх того, мирные переговоры с Данией и их результат — заключенное в Мальмё перемирие[150].