Читаем Том 4. полностью

— Кажись, умею.

— Гляди!

У Пряникова было такое выражение лица, будто он волок на себе непомерную тяжесть.

— Гляди, Владимир.

Володьке надоело торговаться о тайне, которая его не занимала.

— Боишься — не говори. Я и так проживу. Без твоих секретов.

— Да нет… Мне самому надо.

— Если надо — не тяни. А то спать пойду.

— Сиди… Я и угощать стану.

— Неохота угощаться. Насчет того, чтобы налить, я пошутил.

— Сиди… Мне надо.

— Нудный ты человек, честное слово. Говори, чего тебе надо.

Пряников опять поглядел на дверь и шепотом сказал:

— Мне комнату дали.

Володька от изумления не мог вымолвить ни слова. На месте Пряникова он ходил бы на голове от радости, оповестил бы всех, кого знал и кого не знал. А этот боялся, что его кто–нибудь услышит…

— Что ты за человек, Емельян! Чего боишься? Тебе радоваться надо, а ты…

— Радоваться! — Пряников презрительно улыбнулся, и его некрасивое лицо словно покраснело, так как все рыжие конопатины собрались вместе. — Скажет тоже! Радоваться!

Даже сам Пряников не знал, от кого он унаследовал неизгладимую привычку бояться врагов, будто бы окружавших его со всех сторон. Не знал, потому что никогда не задумывался над этим. Он боялся, и все тут. С детских лет его одолевали вечные страхи. Вот и теперь, еще не вселившись в комнату, он уже страшился потерять ее. Он в точности не знал, чего именно ему надо бояться в этом случае, боялся всего и в конце концов решил не говорить товарищам о своем счастье. Впрочем, какое же это счастье!

Сколько еще забот подстерегало его с этой комнатой! Первая из них уже пришла, неожиданно и неразрешимо.

— Ничего ты не знаешь, Владимир! Радоваться! — все так же презрительно повторил Пряников. — А разве не могут перейти дорогу?

Володька подумал, что Пряников получил комнату, вероятно, вне очереди, обойдя семейных людей. Начальство просто не устояло перед его нудным упорством.

— По блату, что ли, дали?

Если бы Пряников получил комнату по блату, он с гордостью признался бы в этом: значит, у него были какие–то особенные связи с начальством. Но комнату он честно высидел у дверей старшего инженера. Право на нее он имел, как всякий честный рабочий–строитель, много лет строивший людям жилища.

— Я человек скромный. Разве не знаешь?

— Скромный–то скромный, но если заладишь — жизни не дашь. Так в чем же все–таки дело, Пряников? Какая у тебя забота?

Пряников оставался в состоянии нерешительности. Ему требовался чужой ум, но он опять–таки боялся, как бы этот чужой ум не принес ему вреда. Благодаря неустанной деятельности Пряникова получение комнаты совпало с торжеством главной его мечты — о женитьбе на даме, имеющей квартиру. Теперь новые неотвязные заботы грызли его, как злые собаки. Они преследовали его даже во сне и наводили на его душу непрерывный страх.

— Володя, будь другом, не смейся.

Володька обещал не смеяться. Он почувствовал, что Емельян встревожен не на шутку.

А тот произнес шепотом и задыхаясь:

— Она нашлась.

— Кто? — не понял Володька.

— Дама.

— Ей–богу?

— Ей–богу.

— Интересная?

— Как полагается.

— С площадью?

— Ну да!

— Квартира?

— Ну да!

— Где?

— На Ордынке.

— Сколько комнат?

— Две.

— А не врешь?

— Да нет же!

— Молодая?

— Нельзя сказать.

— Старуха, что ли?

— Тоже нельзя сказать.

— Сколько же ей?

— Не пойму.

— А ты спросил бы.

— Не говорит.

Теперь, когда Пряников открыл ему свою тайну, Володька страшно захотел спать. По совести говоря, дела Емельяна нисколько его не волновали.

— Любовь у вас, что ли? — спросил он, зевая.

Емельян промолчал.

— Или как?

— Любовь не любовь, — быстро заговорил Емельян, — но она ко мне липнет. Ласковая! Никого у нее нет. Я тоже один, сам знаешь. Пожелала ко мне наведаться. Опасается, конечно, как бы жених не оказался женатым. Сегодня должны договориться. А я ни на что решиться не могу. Сна нет. Живу, как под судом.

Голос Пряникова звучал уныло и нудно, и от этого Володьке еще сильнее захотелось спать.

— Она из своих двух комнат не уйдет. Я тоже своего терять не могу. А выбирать надо. Надо же выбрать что–то. Вот я и прошу тебя: помоги. Посоветуй.

Володьке стало смешно. Ирочка, вся в серебряных речных брызгах, заслоняла перед ним Пряникова. Как она смеялась бы над неразрешимыми заботами Емельяна! Володька невольно смеялся вместе с ней.

— Не сочувствуешь? — с удивлением глядя на Володьку, спросил Пряников.

— Сочувствую, сочувствую, — солгал Володька.

— Так помоги!

— С удовольствием! Ты скажи, как?

Пряников ничего сказать не мог. Он не знал. Мучительно моргая своими маленькими мутными глазками, он старался придумать, как можно помочь ему в этом деле.

— Что я могу? — рассуждал Володька вслух. — Я в этом деле благородный свидетель. Посуди сам, Емельян. Я твою даму не знаю, в глаза ее не видал…

— Сейчас увидишь.

— А какой толк? С человеком, говорят, сколько соли надо съесть?

— Пуд, — уныло ответил Пряников.

— Пуд… Видишь, но и этого мало. Ты один можешь понять человека, с которым желаешь найти свое счастье.

Пряникова передернуло.