Читаем Том 4. полностью

Погруженный в свои операции с нарушенным червячным ходом, несколько медлительный, он то присядет на корточки, то уйдет к ремонтному вагончику, то моет в керосине детали и очень редко чуть поворачивает голову в сторону разговаривающих. Мне не хотелось нарушать этой красивой живой картины с ее неподдельной трудовой увлеченностью, и я молча, стараясь не обратить на себя внимания, тайком поглядывал на ярко–кудрявого тракториста. И за все время, пока был директор в бригаде — часа два с половиной, — этот могучий красавец лишь два раза обратился к директору с какими–то краткими вопросами да один раз, по приезде, кратко сообщил нам, чем занят. Было что–то бесконечно привлекательное в этом молчаливом молодом человеке, который, как потом я узнал, «всегда такой» — с цельным положительным характером, проникнутый неподдельно чистой любовью к труду.

В те дни только открывались на целине передовые силы… Он был одним из лучших, признанных товарищами, руководством, газетами.

Меня поражают эти могучие степи величественностью задач, предъявляемых их природой человеку. Страшное дело, если подумать, что, в сущности, здесь приходится покорять нетронутую природу. Знатоки почвы меня уверяли, что первобытных, от века, целин здесь нет. Это можно понять по кочковатости, оставшейся со старинной пахоты. Может быть… Но, по их же словам, брошенные земли через пятнадцать — двадцать лет делаются «задернелыми», когда культурный слой превращается в прочный дерн с корневой системой трав, а через двадцать — тридцать лет эти земли покрываются ковылем, «остепняются» так, что ничем практически от извечных целин не отличаются. А ковыль, как известно, — трава последняя, которая десятилетиями медленно и неотвратимо вытесняет с почвы все другие злаки и, окончательно воцарившись в степи, бушует на ней своей дикой древней красотой.

Только на Донщине, в Сальских степях, поближе к Астраханщине, я видел целые равнины одного ковыля, но и там он еще не успел завладеть степью, как завладел на кустанайских равнинах. Здесь его раздолью, что называется, нет конца–краю. Стоят перед тобой еще молодые синевато–зеленые, отдающие на солнце чистым серебром ковыльные моря, и думаешь: какой век они стоят, кто определит, высчитает?..

Подавляюще величествен не самый возраст целинных земель, а их пространства, которые в один исторический миг, в баснословно короткое мгновение превращаются в культурные, устроенные и богатейшие земледельческие края. Да, именно края, если подряд в одном административном районе (назову Урицкий район) идет пять совхозов, подымавших в пятьдесят четвертом году свыше 120 тысяч гектаров земли. Я не знаю, сколько целины подымают близлежащие колхозы, но, наверно, не меньше…

Эту махину ломает, переворачивает и вызывает к полезной жизнедеятельности не больше трех тысяч человек, в подавляющем числе совершенно незнакомых с земледелием. Их ведет к своей цели всеобъемлющая и направляющая воля партии, и эту волю ощущаешь здесь в ее ошеломляющем величии. Ошеломляет прежде всего то, что эти молодые люди, и часто почти дети, с напористою стойкостью идут навстречу решению всей громадной задачи и знают свое место в общем огромном деле.

За месяц поездки по новым совхозам мне часто встречалась неразбериха, даже кажущийся хаос, но в то же время всюду неизменно целина подымалась, и самое устройство на оседлость пускало в землю крепкие корни. Я говорю об этом на основании пристальных наблюдений, из которых сложилось одно широкое и сильное впечатление ведущего начала партии в жизни на целине. Не будь этого безмерно жизненного начала, никакими силами не удалось бы поднять за один год эти великие массивы…

И вот когда директор Урнекского совхоза мягко и настойчиво упрекает Валю — девицу в синих брючках — в нежелании готовить душистый и мягкий гуляш, нельзя не видеть в этой сцене и политики и партийности с претворением в жизнь прямых директив ЦК.

Девушка отбивается, злится:

— Поймите… мясо дают жесткое!

А директор — в какой раз! — твердит:

— Нет, Валя, душа у тебя жесткая.

И когда я потом по дороге из бригады хочу оправдать Валю: не училась кулинарии, пришла от мотора, — мой директор слышать ничего не хочет, ибо оценивает людей качеством их душевности, чего он и не отделяет от партийного отношения к порученному делу.