Читаем Том 4 полностью

Но цеховой строй во времена Гёте уже находился в упадке, конкуренция вторгалась со всех сторон. Гёте, как истый мещанин, в одном месте своих воспоминаний, которое г-н Грюн цитирует на стр. 88, изливается надрывающими душу жалобами по поводу начинающегося разложения мещанства, разорения состоятельных семей, связанного с этим развала семейной жизни, ослабления домашних уз и прочих бюргерских горестей, которые в цивилизованных странах встречают заслуженное презрение. Г-н Грюн, который учуял в этом месте превосходную критику современного общества, до такой степени не в силах умерить свою радость, что все «человеческое содержание» этой цитаты печатает в разрядку.

Перейдем теперь к положительному «человеческому содержанию» у Гёте. Мы можем теперь быстрее подвигаться вперед, так как мы уже напали на след «человека».

Прежде всего нужно отметить следующее отрадное наблюдение: «Вильгельм Мейстер бежит из родительского дома», а в «Эгмонте» «граждане Брюсселя отстаивают свои права и привилегии» только ради того, чтобы «стать людьми», а не по каким-либо другим причинам (стр. XVII).

Г-н Грюн поймал уже однажды старика Гёте на путях Пру-дона. На стр. 320 ему посчастливилось это сделать еще раз!

«То, чего он желал, чего мы все желаем, это спасти нашу личность, это анархия в истинном значении этого слова; Гёте говорит об этом:

Г-н Грюн на верху блаженства: подлинно «человеческую» общественную анархию, возвещенную впервые Прудоном и восторженно принятую немецкими «истинными социалистами», — эту анархию можно обнаружить также и у Гёте. На этот раз он, однако, совершает промах. Гёте говорит здесь об уже существующей «в наш век анархии», которая уже «составляет» его преимущество и согласно которой каждый живет, как хочет, т. е. он говорит о независимости в житейских отношениях, появившейся в результате разложения феодального и цехового строя, возвышения буржуазии и изгнания патриархальщины из общественной жизни образованных классов. О дорогой сердцу г-на Грюна будущей анархии — анархии в высшем значении этого слова — здесь не может быть и речи уже в силу грамматических соображений. Гёте вообще говорит здесь не о том, «чего он желал», а о том, что он нашел готовым.

Но этот маленький промах не должен служить помехой. Ведь мы зато имеем стихотворение «Собственность».

Я знаю, мне принадлежит Лишь мысль, которую родит Души моей волненье, А также каждый миг златой, Который мне мой рок благой Дарит для наслажденья.

Если не очевидно, что в этом стихотворении «существовавшая до сих пор собственность исчезает, как дым» (стр. 320), то разум умолкает в г-не Грюне.

Но предоставим эти маленькие побочные комментаторские развлечения г-на Грюна их судьбе. Количество их поистине неисчислимо, и каждое новое еще больше полно неожиданностей, чем предыдущее. Присмотримся лучше еще раз к «человеку».

Мы уже слышали, что «человек охотно живет в ограниченной обстановке». Мещанин — тоже.

«Первенцы Гёте были чисто социального» (т. е. человеческого) «характера… Гёте дорожил самым близким, самым незаметным, самым уютным» (стр. 88).

Первое положительное, что мы открываем в человеке, это радость, которой наполняет его

«самая незаметная, самая уютная», тихая жизнь мелкого буржуа.

«Если мы находим в мире место», — резюмирует г-н Грюн высказывания Гёте, — «где мы можем спокойно жить и владеть своим имуществом, иметь поле, которое нас кормит, дом, который служит нам кровом, — разве не там наша родина?»

И г-н Грюн восклицает:

«Разве эти слова не выражают сегодня в точности наши стремления?» (стр. 32).

«Человек» непременно носит сюртук a la proprietaire^{82} и обнаруживает себя и тут чистокровным мещанином.

Немецкий бюргер, как всякий знает, лишь в молодости на самый короткий миг предается мечтам о свободе. «Человек» отличается тем же свойством. Г-н Грюн с удовлетворением отмечает, что Гёте в позднейшие годы «проклял» «стремление к свободе», которым брызжет еще «Гёц», это «произведение независимого и дерзкого юноши», он даже цитирует in extenso^{83} трусливое отречение Гёте (стр. 43). Что понимает г-н Грюн под свободой, можно видеть из того, что он тут же отождествляет свободу, провозглашенную французской революцией, со свободой швейцарцев во времена путешествия Гёте по Швейцарии, т. е. современную конституционную и демократическую свободу с господством патрициата и цехов в средневековых имперских городах и, кроме того, со старогерманской грубостью альпийских скотоводческих племен. Монтаньяры Бернского нагорья даже и по имени не отличаются от монтаньяров Национального конвента!^{84}