Читаем Том 3 полностью

И чтобы каждый кусочек был — рассказом.

Биографию свою рассказывать постепенно. А не родился в таком-то году, в такой-то семье.

Дойти и до Таганрога.

«Пережитки капитализма».

Все, что осталось в человеке от раба, — вот главный пережиток капитализма.

О «рабьем детстве» Таганрога. Отец. Целование руки (может быть, он и другое хотел привить нам, детям, но не то привилось). Ставни. Стук болтов. Мухи. Сонное пение петухов.

Самое ужасное — праздники. Может быть, с тех пор я не могу писать о праздниках. В своей журналистской деятельности я не дал ни одной строки в праздничный номер газеты.

«Мать»

Я не помню матери. Но старшие братья и сестры много рассказывали мне о ней — ласковой, доброй, тихой женщине. Нас, детей, у нее было восемь душ. Трудная семья!

Мне представляется, что мать в большой семье, хорошая, умная мать — что сердце в живом организме. Что бы ни задумала голова (отец), что бы ни сделали путные и беспутные дети (руки, ноги), все ложится на сердце — горе ли, радость ли. И когда голова отдыхает, спит, руки раскинулись — отдыхают, сердце не забывает свое: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Мать. Сначала — семейное, детское, беспредметное. Просто — нежность. Прикосновение к ногам. Вот сначала ноги укутывала.

Войска шли туда. Мало рассказывала о себе, о своих сыновьях. Ну, что ж — тоже воюют.

А отступали мы по другой дороге. Потом пришлось, в наступление, опять прийти в это село, к ней.

И тут уже — большой рассказ.

Политический рассказ. Во весь рост встает ее фигура, матери, русской женщины. Сила!

В крови у меня — купеческое (крупное) и мещанское. А пролетарское — это уже все — от пережитого, свое, умом дошел!.. И — сердцем.

Начало.

Вот я начинаю перебирать в памяти. Кто и что сделали меня писателем? Книги? Вряд ли. Жизнь? Да… Но как?

И вот вспоминаю. Таганрог. Голод. Пешком в село, которого в жизни не видел.

И этот Елисей…

В «Ненаписанное»

Некоторые критики замечали, что я избежал умиления. Да. До 16 лет деревню не видел. А потом повидал такое, что не до умиления.

Встречаю в старых «блокнотах» — запись на полях книжки, случайно сохранившейся с тех пор, когда мне было лет 16.

«Драться коромыслом неудобно, оно кривое, вертится в руках, и не угадаешь, куда попадешь концом. Им хорошо драться в большой толпе, когда все равно кого-нибудь да зацепишь по голове».

Недоумеваю, откуда, по какому поводу такая зверская запись? Начинаю вспоминать. Корявый почерк. А это у меня болели пальцы.

Вспоминаю деревню.

Не очень радушно приняла, встретила меня деревня. Может быть, это уберегло меня от наивных восторгов и умилений горожан…

Нищета батраков. Харитон. Голые на печи: ночью рубахи сушатся.

Такая нищета вряд ли где найдется в деревне, кроме Китая.

Вот с этой нищеты начинали!

Тупой и острый нож. Дядька Семен наточил, как бритву.

— Ну, теперь будешь работать и не порежешься.

Долго недоумевал. Потом понял.

— Только и было у меня имущества — шапка, и то на чужом (на хозяйском) гвозде висела.

Моя отцовская шуба на лисьем меху (когда жил у Калачевых), единственное наследство (а она отцу служила лет двадцать), и как она пугала людей, когда я вступал в комсомол. Шуба на лисьем меху, а там — почти без порток.

И вдруг вот эта сиротская душа без отца, которая металась в поисках отца, вдруг — ему пришлось стать отцом 70 мужиков.

Первая весна в коммуне. С трактором. Кулачество.

Навалили на молодые хрящи то, что впору старому волжскому грузчику вынести.

Лихой был парень — председатель коммуны. Но никто не знает про мои минуты отчаяния!

Когда природа нас била из года в год. А потом — люди. Свои дураки. Приезжие…

Уходил в поле, падал на землю.

— Неужели — не выйдет? Неужели — провал? Это — не мой провал. Провал — идеи.

И жена об этом не знала.

Каким был мечтателем.

Смотрел на поросят от нашего хряка и думал — вот они, агитаторы за нашу коммуну!..

В этом получал наслаждение работой (наивно-мечтательные, но берущие за душу слова):

— Вот, смотри, бегают.

— Кто?

— Это — наши.

И на самом деле — вот этим постепенно и привлекли народ на свою сторону.

Я способен был всегда подолгу любоваться тем, что сделал. Это иногда сводило на нет быстроту работы. Сошьешь пару сапог за день, а час потом тратишь на то, что вертишь их в руках и любуешься — смотри-ка, сам сотворил!

А все-таки это большое дело — мечтать!..

Надо мечтать. Надо уметь мечтать.

Я всю жизнь мечтал. Сам знаю, как легко жить с мечтой. Но не только мечтал — делал. Всю жизнь делал.

Но нельзя жить только одной большой общей мечтой. Надо и маленькую, конкретную мечту иметь.

Помню и до смешного маленькие мечты, которыми жил недели и месяцы. Мечты над коровьей кормушкой. Мечты над первым катушечным радиоприемником.

Мечты и личные. «Вот когда все будем жить хорошо, нужно себе то-то и то-то».

Потом — на партработе — мечта.

Когда пошел в литературу — мечта. Мечта написать что-то очень хорошее. Великое!

Не осуществил эти мечты до сих пор, но я ими живу.

И вот я думаю иногда, как страшна жизнь у того человека, который живет без мечты. Или только сугубо личной мечтой. Как можно так жить?