Читаем Том 18. Рим полностью

— Я никогда не спорил с вами. К чему? Ведь перед вами были факты, они должны были вас убедить. А теперь, когда вы отреклись от своей книги, это тем более бесполезно… Однако посудите сами, если бы даже в вашей власти было вернуть церковь к ее истокам и превратить в христианскую общину, которую вы так вдохновенно обрисовали в книге, церковь сызнова проделала бы тот же путь развития, уже однажды указанный ей богом; и тогда, через положенное число веков, она вновь пришла бы к состоянию, в каком находится сейчас… Нет! Что бы ни сотворил бог — все к лучшему: церковь — такая, какая она есть, должна управлять миром — таким, каков он есть, ей одной дано знать, как упрочить царство свое на земле. Вот почему ваши нападки на светскую власть церкви были непростительной ошибкой, даже преступлением, ибо, лишая папство его мирских владений, вы отдаете его на милость народов… Ваша новая религия — это полное разрушение всякой религии, нравственная анархия, свобода для всякой ереси, — словом, уничтожение божественного здания, гибель многовекового католицизма, мудрого и несокрушимого, в котором заключалось доныне спасение людей и который один будет их спасителем завтра и во веки веков.

Пьер чувствовал, что прелат говорит искренне, с непоколебимой верой, что он любит церковь как благодарный сын, ибо, по его убеждению, она лучшее, единственное из всех социальных установлений, способных принести счастье человечеству. Нани хотел править миром не только из жажды власти, но также из твердого убеждения, что никто не сумеет править лучше, чем он.

— Можно, конечно, спорить о средствах. Что касается меня, то я стою за мягкие, возможно более гуманные средства, за примирение с веком, который как будто в разладе с церковью, но это лишь кажется, ибо между ними просто возникло недоразумение. Однако мы вновь приведем человечество на путь истинный, я уверен в этом. Вот почему, любезный сын мой, я так рад, что вы вернулись в лоно церкви, что вы опять придерживаетесь нашего образа мыслей и готовы сражаться вместе с нами, не так ли?

Пьер вновь услышал те же аргументы, которые приводил сам Лев XIII. Желая избежать прямого ответа, он молча поклонился; аббат не испытывал гнева, а только боль от кровоточащей раны, ибо мечта его погибла, и, понизив голос, чтобы скрыть горечь, он сказал:

— Позвольте мне еще раз поблагодарить вас, монсеньер, за то, что вы искусной рукой превосходного хирурга избавили меня от пустых иллюзий. Впоследствии, когда утихнет боль, я сохраню к вам за это вечную признательность.

Монсеньер Нани по-прежнему смотрел на него с тонкой улыбкой. Он отлично понимал, что молодой священник — еще одна живая сила, потерянная для церкви. Что совершит он завтра? Вероятно, какую-нибудь новую глупость. Но прелат был доволен уже тем, что помог священнику исправить первую ошибку, — не мог же он предвидеть будущее. И плавным движением руки он как бы сказал: «Довлеет дневи злоба его».

— Позвольте обратиться к вам с небольшим напутствием, любезный сын мой, — вымолвил он наконец. — Будьте благоразумны, ибо как священник и как человек вы обретете счастье в смирении. Вы будете глубоко несчастны, если обратите против бога блестящий ум, дарованный вам свыше.

Затем, махнув рукой, он как бы отстранил от себя это дело, видимо, решив, что им больше незачем заниматься. И с омраченным лицом вернулся мыслью к другому делу, которое тоже завершилось, но завершилось трагически — ужасной смертью двух детей, лежавших там, в соседней зале.

— Бедная донна Серафина, бедный кардинал, их судьба терзает мне сердце! — проговорил он. — Ни на одну семью еще не обрушивалась такая страшная беда… Нет, нет! Это слишком жестоко! Просто душа возмущается!

Тут из соседней приемной послышался гул голосов, и Пьер с удивлением увидел входящего кардинала Сангвинетти, которого с рабским подобострастием сопровождал аббат Папарелли.

— Если ваше высокопреосвященство окажет мне честь и соблаговолит последовать за мной, я сам провожу ваше высокопреосвященство.

— Да, я приехал вчера вечером из Фраскати и, узнав печальную новость, пожелал немедленно принести соболезнования и выразить сочувствие.

— Если ваше высокопреосвященство соизволит задержаться на минуту у гроба, я проведу вас затем к его высокопреосвященству.

— Да-да, пусть все знают, какое горячее участие я принимаю в горе, постигшем этот прославленный дом.