— Ах, бедняжка! — заключила Викторина. — И чего только она зря себя мучает! А все ради какой-то загробной жизни! Бог ты мой! Раз промеж них любовь, что тут дурного, ежели они урвут для себя немножко счастья. И то сказать: жизнь нелегкая штука! Пожалеют потом, да поздно будет!

Оставшись одни в комнате, Пьер вдруг почувствовал какую-то неуверенность и робость. Горький самшит, горький самшит! Бенедетта, как и Пьер, трепетала от этого терпкого запаха, запаха мужественности; и, снова всплывая в памяти, воскресал резкий аромат густого самшита в садах Ватикана, сладострастная нега этих римских садов, пустынных и знойных, опаленных величавым солнцем. Смысл всего протекшего дня, все его значение раскрылись для Пьера. То было щедрое пробуждение, извечное самоутверждение природы и жизни; Венера и Геркулес, веками погребенные в земле, наперекор всему воскресают из ее недр, и даже замурованные в стенах властительного Ватикана, косного и упрямого, они владычествуют там, владычествуют над миром.

VII

Назавтра, когда после длительной прогулки Пьер снова очутился перед Ватиканом, куда его вновь и вновь влекло как одержимого, ему опять повстречался монсеньер Нани. Это было в среду вечером, и асессор Священной канцелярии возвращался с аудиенции, которую еженедельно получал у папы, чтобы отчитаться о заседании конгрегации, происходившем по утрам.

— Какая удача, любезный сын мой! Я как раз думал о вас… Не хотите ли повидать его святейшество на людях, перед тем как получите личную аудиенцию?

Как всегда улыбающийся и обязательный, монсеньер Нани говорил снисходительным тоном, в котором едва угадывалась легкая насмешка человека, стоящего недосягаемо высоко, всеведущего, всемогущего и вездесущего.

— Конечно, ваше преосвященство, — ответил Пьер, несколько удивленный этим внезапным предложением. — Все, что отвлекает, — кстати, когда теряешь время в ожидании.

— Нет, времени вы не теряете, — с живостью возразил прелат. — Вы приглядываетесь, размышляете, просвещаетесь… Итак, вам, должно быть, известно, что в связи с торжествами во славу динария святого Петра в пятницу в Рим прибывает великое множество паломников из разных стран. Его святейшество примет их в субботу. На другой день, в воскресенье, состоится еще одна церемония: святой отец будет служить обедню в соборе… Так вот у меня осталось несколько билетов, есть очень хорошие места и на тот, и на другой день.

Нани достал из кармана изящный, с золотым вензелем, бумажник, извлек оттуда два билета, зеленый и розовый, и вручил их молодому священнику.

— Знали бы вы, какая из-за них драка!.. Помните двух француженок, что умирали от желания повидать святого отца? Мне не хотелось слишком настойчиво добиваться для них аудиенции, я им тоже дал билеты, и они вынуждены этим удовольствоваться… Да, святой отец несколько утомлен. Я только что от него, он пожелтел, его лихорадит. Но в нем столько душевной бодрости, единым духом он и держится.

И снова в глазах монсеньера Нани промелькнула едва уловимая усмешка.

— Вот где, любезный сын мой, великий образец терпения… Я слышал, что досточтимый монсеньер Гамба дель Цоппо ничего не мог для вас сделать. Не надо слишком из-за этого расстраиваться. Я повторяю, эта проволочка — милость провидения: вы черпаете сведения, поневоле начинаете понимать то, чего, к сожалению, обычно не понимают французские священники, приезжая в Рим. И, может быть, многое поняв, вы сумеете избежать ошибок… Итак, успокойтесь, помните, все в руке божией, все сбудется в назначенный час, как предначертано его божественной мудростью.

Нани протянул аббату свою красивую руку, гибкую и пухлую, по-женски мягкую, хотя пожатие ее было крепким, как стальные тиски. И сел в поджидавшую его коляску.