Читаем Том 17 полностью

Не удивительно, что, когда в начале апреля захваченные в плен национальные гвардейцы подвергались в Версале жесточайшим насилиям со стороны «овечек» Пьетри и версальской черни, г-н Эрнест Пикар, «засунув руки в карманы штанов. переходил от одной группы пленных к другой, отпуская шуточки», между тем как «с балкона префектуры г-жа Тьер, г-жа Фавр и компания подобных им дам, цветущих и веселых», упивались этой отвратительной сценой. Не удивительно, что когда одна часть Франции стонет под пятой завоевателей, когда Париж, сердце и голова Франции, ежедневно проливает потоки своей лучшей крови, защищая себя против внутренних изменников... Тьеры, Фавры и К° устраивают шумные пиршества во дворце Людовика XIV, — таково, например, грандиозное fete [празднество. Ред.], устроенное Тьером в честь Жюля Фавра после его возвращения из Руана (куда он был послан для сговора (пресмыкательства перед) с пруссаками). Это — циничная оргия скрывшихся от суда преступников!

Если правительство обороны сначала сделало Тьера своим послом, попрошайничавшим при всех европейских дворах, предлагая им восстановить во Франции монархию в обмен на их вмешательство против Пруссии; если позднее оно послало его в поездку по французской провинции для сговора с chateaux [замками (то есть с крупными землевладельцами). Ред.] и для тайной подготовки всеобщих выборов, которые вместе с капитуляцией должны были захватить Францию врасплох, — то Тьер в свою очередь сделал этих людей своими министрами и высшими сановниками. Это были надежные люди.

В действиях Тьера есть одна весьма загадочная черта — это то, что он сам безрассудно ускорял наступление парижской революции. Не довольствуясь тем, что он раздражал Париж антиреспубликанскими демонстрациями своей «помещичьей палаты», угрозами обезглавить Париж и лишить его звания столицы, законом Дюфора — тьеровского министра юстиции — от 10 марта о echeances [сроках оплаты. Ред.] векселей, поставившим под угрозу банкротства всю парижскую торговлю, назначением орлеанистов послами, переводом Собрания в Версаль, введением нового налога на прессу, конфискацией республиканских парижских газет, возобновлением осадного положения, впервые объявленного Паликао и потерявшего силу 4 сентября с падением бонапартистского правительства, назначением Винуа, decembriseur[380] и бывшего сенатора, губернатором Парижа, бонапартистского жандарма Валантена префектом полиции и генерала-иезуита Орель де Паладина главнокомандующим парижской национальной гвардией, — не довольствуясь всем этим, со слабыми силами он начал гражданскую войну нападением Винуа на высоты Монмартра, попыткой прежде всего украсть у национальной гвардии принадлежавшие ей пушки, которые были оставлены ей по конвенции о капитуляции Парижа только потому, что они были ее собственностью; таким образом он думал разоружить Париж.

Откуда это лихорадочное стремление d'en finir [покончить с этим. Ред.]? Разоружение и подавление Парижа было, конечно, первым условием для монархической контрреволюции, но только исключительно важная причина могла побудить такого хитрого интригана, как Тьер, пойти на риск провала этого трудного предприятия, приступая к нему без надлежащей подготовки, с недостаточными до смешного средствами. Эта причина заключалась в следующем. При посредстве своего министра финансов Пуйе-Кертье Тьер заключил заем в два миллиарда, которые подлежали немедленной выплате, и еще в несколько миллиардов, которые должны были быть получены позже, в определенные сроки. При этой сделке о займе для таких великих граждан, как Тьер, Жюль Фавр, Эрнест Пикар, Жюль Симон, Пуйе-Кертье и др., были предусмотрены подлинно королевские pot-de-vin (чаевые). Но для осуществления этой сделки была одна помеха. Прежде чем окончательно подписать договор, заимодавцы требовали одной гарантии — умиротворения Парижа. Отсюда безрассудные действия Тьера. Отсюда его дикая ненависть к парижским рабочим, оказавшимся достаточно испорченными, чтобы помешать этому превосходному дельцу.