Читаем Том 16 полностью

— Смех, — сказал Ангел Эфира, поднося рюмку к носу, — всегда отличал человека от всех других животных, кроме собаки. А способность смеяться неизвестно чему отличает его даже от этого четвероногого.

— Я бы пошел дальше, сэр, — подхватил гид, — я бы сказал, что способность смеяться тому, от чего должно переворачиваться сердце, отличает англичанина от всех других разновидностей человека, кроме негра. Поглядите вокруг себя!

Он встал и, обхватив Ангела за талию, повел его фокстротными па между столиками.

— Видите? — И он указал на ужинающих круговым движением бороды. — Они хохочут до упаду. Обычай фокстротировать в перерывах между едой был введен американцами в прошлом, поколении в начале Великой Заварухи, когда этой немаловажной нации еще нечем было себя занять; но в нашей стране он все еще вызывает смех. Очень огорчительный обычай, — добавил он, отдуваясь, когда они вернулись к своему столику. — Мало того, что он не дает устрицам спокойно улечься в желудке, он еще мешает отнестись серьезно к роду человеческому. Правда, это и вообще стало почти невозможно с тех пор, как мюзик-холл, кинематограф и ресторан слились воедино. Очень удачная берлинская выдумка, и какая прибыльная! Прошу вас, посмотрите минутку — но не дольше — на левую эстраду.

Ангел обратил взор к экрану, на котором показывали фильм. Некоторое время он смотрел на него молча и наконец произнес:

— Я не понимаю, зачем этот человек с укороченными усами бьет стольких людей подряд мешком с мукой.

— Чтобы вызвать веселье, сэр, — отвечал гид. — Посмотрите вокруг — все смеются.

— Но это не смешно, — сказал Ангел.

— Разумеется, нет. А теперь, будьте любезны, перенесите свое внимание на другую эстраду, справа, но ненадолго. Что вы там видите?

— Я вижу, что человек с очень красным носом осыпает тумаками человека с очень белым носом.

— Умора, да и только, правда?

— Нет, — отвечал Ангел сухо. — И ничего другого на этих эстрадах не показывают?

— Ничего. Хотя, впрочем, нет. Показывают ревю.

— Что такое ревю? — спросил Ангел.

— Критика жизни, сэр, в том виде, как жизнь представляется людям, опьяненным сразу несколькими наркотиками.

— Вот это может быть забавно.

— Так оно считается. Но я лично предпочитаю критиковать жизнь про себя, особенно когда я пьян.

— А опер и пьес теперь нет? — спросил Ангел, уткнувшись в рюмку.

— В прежнем, полном смысле этого слова — нет. Они исчезли к концу Великой Заварухи.

— Какая же теперь есть пища для ума? — спросил Ангел, глотая еще одну устрицу.

— Если она и есть, сэр, то ее поглощают не на людях. Ибо с той самой поры люди прониклись убеждением, что только смех благоприятствует коммерции и отгоняет мысль о смерти. Вы, сэр, конечно, не помните, а я-то помню, какие толпы валили в театры, мюзик-холлы и кинематографы в дни Великой Заварухи и какое веселье царило на Стрэнде и в дорогих ресторанах. Я часто думаю, добавил он глубокомысленно, — каких же высот цивилизации мы должны были достигнуть, чтобы уходить в Великую Неизвестность с шуткой на губах!

— А англичане так и делали во время Великой Заварухи? — спросил Ангел.

— Именно так, — ответил гид торжественно,

— Стало быть, они замечательный народ, за это я могу простить им многое, что меня в них огорчает.

— Да, сэр, хотя я, будучи сам англичанином, склонен порой отзываться об англичанах неодобрительно, все же я убежден, что, летайте вы хоть неделю, все равно вам не найти другого народа, наделенного таким своеобразным благородством и такой непобедимой душой, — да позволено мне будет употребить это слово, смысл которого вызывает столько споров. Не соблазнитесь ли разинькой? — добавил он уже веселее. — Эту породу устриц привозят нам из Америки в отличной сохранности. По-моему, гадость ужасная.

Ангел взял разиньку и долго ее заглатывал.

— О господи! — произнес он наконец.

— Вот именно. Но прошу вас, взгляните опять на правую эстраду. Сейчас там идет ревю. Что вы видите?

Ангел сложил колечками большие и указательные пальцы и, приложив их к глазам, немного подался вперед.

— Ай-ай-ай! — сказал он. — Я вижу несколько привлекательных особ женского пола, на которых очень мало надето, и они расхаживают перед двумя мужчинами, словно бы и взрослыми, но в таких воротничках и курточках, какие носят мальчики лет восьми. Если это критика жизни, то какой именно ее стороны?

— Неужели, сэр, — укоризненно отвечал гид, — вы по себе не чувствуете, как красноречиво это говорит нам о тайных страстях человечества? Разве это не поразительное раскрытие естественных устремлений мужской половины населения? Обратите внимание, как все здесь присутствующие, не исключая и вашей высокой особы, подались вперед, чтобы получше все разглядеть.

Ангел поспешно выпрямился.

— И правда, — сказал он, — я немного увлекся. Но это не та критика жизни, какая требуется в искусстве, а то и я и все остальные сидели бы прямо, плотно сжав губы, а не пускали бы слюну.