Читаем Том 12 полностью

знаменитого французского адвоката и легитимиста. Тогда дело касалось мошенничества, совершенного одним акционерным предприятием — Docks Napoleoniens [Наполеоновские доки. Ред.]. Так вот, в распоряжении Берье-отца находилось большое количество документов, показывающих, что принц Наполеон и принцесса Матильда нажили огромные суммы на тех самых жульнических сделках, которые привели сына Берье на скамью подсудимых. Если бы Берье — величайший мастер ораторского искусства во французском стиле, искусства, основанного целиком на манере держаться, тоне, взгляде и жестах оратора, обращающего произносимые им слова, которые кажутся скучными на бумаге, в языки пламени, в электрические разряды, — если бы он огласил на суде эти документы и сопроводил их комментариями, императорский трон был бы поколеблен. Поэтому лица, весьма близко стоявшие к императору, стали убеждать Берье воздержаться от своего намерения и твердо обещали ему в уплату за молчание обеспечить оправдательный приговор его сыну. Он согласился; его сын был осужден; и отец и сын стали жертвами обмана. Тот же самый маневр и с таким же успехом был применен и по отношению к Орсини. Но это еще не все. Его убедили не только оградить Бонапарта от ужасающего скандала, но и нарушить свое молчание и скомпрометировать себя в интересах того же Бонапарта. Орсини намекнули, что император втайне сочувствует делу освобождения Италии, и тем спровоцировали его написать свое письмо. Затем была разыграна сцена с Жюлем Фавром. Письмо Орсини было помещено в «Moniteur». Нужно было припугнуть Австрию и принудить ее пойти навстречу требованиям Бонапарта, дав ей ясно понять, что Бонапарт все еще в состоянии управлять патриотическими стремлениями итальянцев.

Австрия даже сочла себя оскорбленной. Казнь Орсини должна смягчить ее гнев, но Австрии придется заплатить за это ростом ненависти к ной в Италии и удушением слабых ростков свободы печати в Вене. Такова, правильна она или нет, всеобщая трактовка дела Орсини.

Что же касается emeute [мятежа. Ред.] в Шалоне, то это лишь предварительный симптом. Даже если бы во Франции не оказалось ни одного мужественного сердца, люди просто из одного чувства самосохранения продолжали бы прибегать к восстаниям. Погибнуть в уличном бою или сгнить в Кайенне — иного выбора у них нет. Примером того, на каком основании производятся аресты, — а каждый арест может привести в Кайенну так же, как все дороги ведут в Рим, — может послужить всего лишь один-единственный факт. Известно, что некоторое время тому назад были арестованы три парижских юриста. Адвокатура, или, вернее, совет адвокатов, занялась этим делом и обратилась с запросом к министру юстиции; в ответ было заявлено, что никаких объяснений не полагается, кроме того, что упомянутые три господина были арестованы за «интриги и махинации», совершенные во время последних парижских выборов десять месяцев тому назад. Поэтому, если шалонский emeute как будто вполне в порядке вещей, то поведение в этом случае офицеров шалонского гарнизона едва ли согласуется с теми неистовыми адресами, которые представителям французской армии было приказано прислать в «Moniteur». Казармы находятся на правом берегу Соны, в то время как большинство офицеров живет на квартирах, расположенных на левом берегу, где и имел место мятеж. Вместо того, чтобы стремительно броситься во главе своих солдат на защиту Империи, офицеры из предосторожности предприняли некоторые дипломатические шаги, чтобы выяснить, не провозглашена ли республика в Париже. Об этом факте не рискнула полностью умолчать даже газета «Moniteur». Она пишет:

«Офицеры гарнизона, поспешившие в субпрефектуру, чтобы получить кое-какие сведения по поводу уже начавших распространяться слухов, прокладывали себе дорогу с саблями в руках».