Читаем Том 1 полностью

— Сере-ожа, — протяжно проговорила Шура со снисходительной нежностью. — Я все время забываю, что ты старший лейтенант…

Отступив на шаг, Кондратьев округлил глаза — она впервые увидела сопротивление на его лице.

— Зачем ты так говоришь? — сказал он.

Его окликнули из пехотных траншей:

— Артиллерист, давай сюда!

В траншее шевелились, двигались люди, долетали приглушенные команды, звон очищаемых лопат. Кондратьев извинился и пошел, невысокий, мешковатый в своей широкой, не по росту, шинели.

Она стояла, прислонясь к стене окопа, прикусив губу до боли. Он казался ей незащищенным мальчиком, как-то неожиданно и случайно попавшим из тишины, от умных книг в эту грубую обстановку обнаженных человеческих чувств, в холод, грязь, во все то, что она испытала на себе. Он не умел носить ни формы, ни оружия, не умел отдавать распоряжения, звание «старший лейтенант» не шло к нему — к его косо затянутому солдатскому ремню, к стоптанным кирзовым сапогам, к этому поднятому не по уставу воротнику шинели… Невоенный весь. Но вид его говорил, что война не на целую жизнь, а было и придет время, когда с поднятым воротником можно будет пробежаться по сентябрьскому дождю или сквозь январский снегопад и потом войти в мягкое, уютное тепло, в яркий свет городской квартиры, в полузабытое далекое счастье.

На Кондратьева она обратила внимание месяца три назад, в летнюю жаркую ночь. Перекинув через плечо ремень автомата, совсем один ходил он по огневой позиции, задумчиво глядел на недалекие немецкие ракеты, задевающие бледными дугами красную, низкую, душную луну.

«Что вы не спите? — спросила тогда она. — Вы что же, часовой?» — «Нет… то есть да. Пусть они. Все спят», — говорил он надтреснутым ото сна голосом, смешно чесал нос, и ей почему-то было жаль его, нездешнего, городского старшего лейтенанта, одинокого среди лунной Ночной пыльной степи, по всему черному горизонту разрезанной ракетами.

С этого началось…

— Старший лейтенант Кондратьев! — неестественно спокойно окликнула Шура.

Он задержался у пехотных окопов, подождал ее.

— Что ты сказал о Борисе? — спросила она и даже привстала на цыпочках, чтобы ближе увидеть его глаза.

Около орудий лопнул танковый снаряд, перекатилось эхо, пронзительно заныли протянувшиеся в тумане осколки. И стало тихо. Лишь шуршали плащ-палатки, шаги в пехотных траншеях, придушенно звучали короткие команды: пехота отходила к Днепру.

Кондратьев ответил серьезно:

— С Бульбанюком ничего не известно. Дело в том, что дивизия уходит под Днепров, а батальоны и мы остаемся здесь до особого приказа. Мы поддерживаем батальоны.

— Поддерживаем? — изумленно воскликнула Шура. — Мы поддерживаем один батальон Максимова. А Бульбанюк?..

Кондратьев покашлял в замазанную землей ладонь.

— Ну? — спросила она. — Ну?

— Неизвестна точно позиция Бульбанюка, — проговорил он наконец. — Гуляев ждет связи. Неизвестно, куда стрелять.

— Эх, вы-ы! — сказала она с внезапной неприязнью и презрением в душе. — Чего вы ждете? Чего ждете?

— Шура, я тебе должен сказать прямо: все наши плоты и твой санитарный я отдал пехоте по приказу Гуляева. Им не хватает плотов.

— Зачем же санитарный? — сказала Шура насмешливо и упрекающе, точно он вновь нуждался в ее защите. — Ну, зачем?

Несколько минут спустя она появилась в глубоком окопе взвода управления. Никто из разведчиков и связистов не обратил на нее внимания. Младший лейтенант Сухоплюев, длинный, тонкий, как орудийный банник, лежал, вытянувшись, на шинели перед рацией, задумчиво сосал потухший окурок, прилипший к губе.

— Мне… связаться со штабом полка. — В голосе Шуры появилась требовательная интонация. — Срочно.

Сухоплюев, продолжая глядеть на рацию, бормотнул осипшим от долгого молчания баритоном:

— В чем дело?

— У тебя связь, милый? — не ответив ему, но уже с небрежным дружелюбием спросила Шура телефониста. — Дай штаб полка. Я насчет переправы раненых.

— А сколько раненых?

И Сухоплюев бесстрастно перевел взгляд на ее грудь.

— Еще не знаю, сколько будет.

Младший лейтенант подумал, напуская на лицо официальную серьезность.

— Соединяйте! — внушительно приказал он связисту своим низко гудящим баритоном, всегда вызывавшим удивление Шуры.