Читаем Том 1 полностью

— Княжна, — заговорил под шум голосов Синельников, — а все-таки у вас совсем жалости нет, вы лишь смеяться любите!.. Вот вчера — вы и не чувствовали, а ведь здесь наболело уже, я только сказать не сумею… Э, какого черта! — крикнул он опять, разбив даже бокал о стол. — Пейте, я запросто, сердиться тут нечего!

— Вы мне платье пачкаете, — усмехнулась княжна, — но это ничего. Мне нравится такой, как вы. Вы были смелый тогда, утром, а вчера сами не захотели настаивать.

«Эх, дурак я, — опять досадливо мотнул головой Синельников, — говорил Яша, с бабами смелость нужна, а я сдрейфил, дурень!» И даже плакать захотелось оттого, что стерлась вчерашняя тоска.

— Ну, гулять так гулять, — размашисто встал он из-за стола, — идемте на карусель. Музыка, завинчивай, но!

Мимоходом он поймал Яшу-нежного у «ресторации» и, отведя в сторону, что-то шепнул. Тот согласливо кивнул головой, скользнул к сторожке, сел на велосипед и заработал ногами — в Мшанск, на лошадный двор.

А разгулявшаяся «аристократия» спешила к каруселям. Синельников на весь вечер скупил коней у Бычкова.

— Валяй без роздыху, — кричал он вертелыцикам, — сыпь вовсю, на, получай!

Только когда исправничьи дочки взмолились, чуть не плача, остановилась безумная карусель. Пошатываясь, сошла публика с коней, а Синельников тащил ее дальше к балаганам, слушать певиц.

— Молодчина, купец! — кричал ему народ, — поддавай пару! — Пьяный Гвоздарев, который бродил где-то подле, полез было к нему целоваться, но не протиснулся сквозь толпу и упал.

Купцы расторговались, потянулись опять к сторожке провожать доходный праздник. У каруселей зажглись бенгальские огни; в феерическом зареве сновали парни, уже подвыпившие, усмехались приветливей девушки с утомленными за день глазами. Прозрачно-цветное кружево бисера сверкало в темно-синем сумраке тысячью переливчатых очей…

Долго прыгали певицы, и Синельникову уже невмочь становилось ждать. Хмельная кровь забурлила в нем, сердце забилось жарко от исступленного нетерпения. В это время Яша-нежный показался опять и многомысленно подмигнул ему издали.

— Княжна, мне надо вас на минутку, — позвал Синельников Лизу, торопливо и тревожно потянув ее к выходу, — отойдемте туда…

А за балаганом задорная тройка с вязаными бубенцами рыла копытами землю. Синельников неожиданно обхватил княжну и бросил в тарантас.

— Пошел! — крикнул он хрипло, ударив вожжами. Кони сорвались, взвивая пыль, пролетели сквозь пьяные крики, гудение и визги «ой, задавили!» и вынесли тарантас на мягкий большак, к казенному лесу.

VIII

— Почему вы молчите? — наклонился Синельников к Лизе, которая закрылась шарфом и не двигалась, — Лиза… — боязливо и как-то настойчиво повторил он. — Ведь вы сами довели меня до этого, я не мог по-другому…

— Вы не смеете! — встрепенулась вдруг она, гневно отталкивая его руку. — Что это? Сейчас же назад, слышите?

— Но ведь вы меня с ума свели, — припал он к ней, захлебываясь, — вы видите это теперь! Я готов себе голову сломать, мне ничего не жалко, а ведь вы только засмеетесь, Лиза! Я не могу без вас; ну, не покидайте меня, полюбите! Я один, папаша мне все откажет… мы уедем далеко, куда хотите, Лиза!..

Ветер сумеречный дышал в лицо. И будто унылый мотив звучал вблизи, как вчера, когда, захмелев, глядел Синельников на олеографию, где мчалась по снегам неведомая тройка. Еще более чужая, чем в мутных мечтах и терзаниях вчерашней ночи, льнула к плечу Лиза, словно ослабевая обморочно. Темные равнины плыли по сторонам, дремотно голубея от лунных сумерек…

Лиза молчала, поникнув. Синельникову чудилось, что у нее надменное обиженное лицо, что она хочет встать и уйти от него, но у нее нет сил.

— Ах, все равно теперь, пропадем вместе, — почти простонал он и, опрокинув ее на себя, поцеловал жаркие дрожащие губы. — Нет, не уйдешь, — повторял он злобно, чувствуя, что она вырывается и бьется у него в руках, и, притиснув ее к стенке экипажа, дернул в сторону вожжи.

Лошади шарахнулись, тяжело припадая к земле, неслись куда-то под уклон. Тревожно визгнули бубенцы, тарантас беспокойно закачался и запрыгал. Бросив фуражку, Синельников свалился, как пьяный, на дно экипажа, а впереди, под скатом, тускло зачернел овраг.

— Сумасшедший! — вскочила, задыхаясь, Лиза, — пусти!..

Где-то нашла спутанные вожжи, откинулась назад. Выпирая груди и хрипя, тройка осадила и усталой рысцой повернула к дороге. Лиза, вздыхая, провела ладонью по лицу и опустилась рядом с Синельниковым.

— Глупый, глупый, — протянула она, гладя его, как ребенка, — ну зачем так! Ну, я останусь сегодня с тобой… Встань… Завтра меня уже не будет здесь… Иди ко мне, мой милый, глупый!..

— Лиза, — отстранился тот, вздрагивая плечами, — без вас я буду несчастным, я буду всегда думать, что другие целуют вас, и вы вот так…

Она не дала ему договорить. Притянув к себе его лицо, еще влажное и строгое от слез, она долго и жадно глядела в него и вдруг прижалась больно раскрытым опьяненным ртом…